Хищник, зверь, монстр — отступили. Остался… просто человек. Раненый до смерти, сломанный пополам, потерянный и жаждущий не обладания, а причастия. Единения. Спасения.
Он обхватил её дрожащее, покрытое мурашками тело в объятия, просто держал, прижимая к своей горячей, потной коже, чувствуя, как бьются их сердца — её часто-часто, его — глухо, натужно. Потом его ладони, шершавые, огромные, поднялись и нежно, с трепетом, которого он не знал даже к самым дорогим, самым хрупким вещам в мире, обхватили её лицо, впитали её слёзы.
— Моя… — прошептал он, и в его хриплом голосе не было ни капли прежней грубости или власти. Была одна лишь голая, неприкрытая мука. Было обожание, граничащее с поклонением. Была мольба. — Моя девочка. Только моя. Тая… моя заноза в сердце, которую я никогда, слышишь, НИКОГДА не вытащу. Не захочу. Я жить не могу без тебя. Ты слышишь меня? Не могу. Я бродил по этому миру, как тень, как зомби, как совершенная, бесчувственная машина для печатания денег и уничтожения врагов, а ты… ты одним своим появлением вернула меня к жизни. Вернула боль. Настоящую, живую боль. Вернула желание не просто существовать, а ДЫШАТЬ полной грудью. Я никому тебя не отдам. Никогда. Ни этому ничтожеству, ни самому повелителю тьмы. Ты — моя. Моя судьба. Моя погибель. Моё спасение. Навсегда.
Он прижался лбом к её влажному лбу, его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с её короткими, задыхающимися вздохами.
— Я… я как пёс, привязанный к тебе навеки цепью. Я сдохну без тебя. Умру. И ты… ты не можешь без меня. Я ЗНАЮ. Я чувствую это каждой клеткой. Я — твоя болезнь. Твоя самая страшная и самая сладкая зависимость. Твоя жизнь и твоя смерть в одном лице. Скажи… — его голос сорвался, стал сиплым, — скажи, Тая, что любишь меня. Хоть через силу. Хоть через ненависть и страх. Солги, если не можешь по-другому. Но скажи… скажи, что я не один в этом безумии.
Она открыла глаза. В них не было уже того панического страха. Были слёзы. Много слёз. И что-то ещё. Что-то такое, что заставило его сердце остановиться, а потом забиться с утроенной силой. В её взгляде читалось не просто принятие. Читалась… тоска. Тоска по нему, которая мучила её все эти дни. Тоска, которую она сама в себе отрицала.
Он не стал ждать ответа. Не смог. Он накрыл её губы своими в неистовом, жадном, влажном, беспощадном поцелуе. Поцелуе-исповеди. Поцелуе-битве. Поцелуе-мольбе. Он целовал её, бормоча сквозь поцелуй то матерные и дикие, то невероятно нежные слова обожания, которые рвались из него, как лава: «Ты… божество… я с ума схожу… я кончу, блядь, просто от твоего вкуса… даже не войдя…»
Его губы сползли с её губ на подбородок, на шею, на ключицу. Он целовал, кусал, лизал её кожу, оставляя на ней красные, яркие метки своего безумия, своей одержимости. Его свободная рука гуляла по её телу, сжимая её аппетитную, упругую грудь, щипля и лаская уже твёрдые, чувствительные, как ягоды, соски, заставляя её выгибаться и стонать. Потом он опустился ниже. Его поцелуи, горячие и влажные, проложили путь к её пупку, задержались там, вдыхая её чистый, с примесью страха и возбуждения запах, потом двинулся ещё ниже, к тому запретному треугольнику, что манил его, как магнит.
Он сел на колени между её разведённых, дрожащих ног и замер, смотря на неё с таким необузданным вожделением и благоговением, как будто видел перед собой не просто женщину, а саму суть жизни, саму первозданную красоту. Потом медленно, почти робко, раздвинул её сокровенные, нежные губы большими пальцами, обнажив розовый, влажный, трепетный бутон.
— Боже… — вырвалось у него, хрипло, сдавленно, как у человека, увидевшего чудо. — Какая же ты… вся моя… вся чистая…
Он опустил голову и прикоснулся к ней языком. Сначала нежно, почти робко, исследуя, смакуя. Потом — с возрастающей уверенностью, целеустремлённостью настоящего гурмана. Он лизал её, пил её, комментируя каждое своё движение невероятно возбуждающим шёпотом, от которого у неё внутри всё сжималось и разжималось в ответ: «Вот здесь… такая сладкая, Тая…девочка моя...вся дрожишь для меня, моя хорошая… чувствуешь язык? Он тебя сейчас доведёт… вот так… и вот так… сейчас, сейчас, девочка, отдайся мне… кончи на моём языке…»
Он довёл её до края мастерски, чувствуя каждую её судорогу, каждое изменение дыхания, каждое мелкое вздрагивание её внутренних мышц. Когда волна накрыла её, она вскрикнула — не тихо, а громко, удивлённо, почти с отчаянием, и вцепилась пальцами в его волосы, не отталкивая, а прижимая к себе с такой силой, что ему стало больно, но эта боль была слаще любого наслаждения. Тело её выгнулось в немом, красивом, судорожном экстазе, ноги задрожали, а её влага хлынула ему в рот, и он пил её, как нектар, рыча от торжества.