Пока она приходила в себя, дёргаясь мелкими конвульсиями, он поднялся на коленях. Его член, огромный, покрытый сетью вздувшихся синих вен, с блестящей от возбуждения, почти лиловой головкой, стоял вертикально, как грозный монумент его желанию, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Он взял её дрожащую, влажную от её же соков руку и вложил в неё свой член, обхватив её пальцы своими.
— Держи. Чувствуй, какой он от тебя. Весь для тебя, — прохрипел он.
Она покраснела до корней волос, смущение и стыд на секунду затмили всё. Но животное возбуждение, разожжённое им до белого каления, оказалось сильнее. Робко, а потом всё увереннее, следуя его ритму, она стала водить рукой вверх-вниз по его стволу, чувствуя под ладонью живую, горячую, мощную пульсацию. Она смотрела, как с его головки капает прозрачная, тягучая смазка ей прямо на живот, на лобковые косточки, и стонала — от дикого стыда, от невероятного наслаждения, от осознания всей греховности и правоты происходящего. Он стонал в ответ, его мат был теперь не грубым, а страстным, хриплым, срывающимся саундтреком к их общему падению в бездну.
— Тая… не могу больше… выдержать… — он прервался, лёг на неё всем весом, направил свой член, блестящий и мокрый, к её влажному, гостеприимному входу. — Прими меня… прими всего…
Он начал входить. Медленно, с невероятным усилием воли, стараясь контролировать каждую мышцу. Она ахнула — тихо, сдавленно, и её глаза вновь наполнились слезами, но теперь уже от совершенно иной, ожидаемой боли. Потом её тело напряглось, она инстинктивно зажалась, замерла. Он толкнул сильнее, увереннее, но натолкнулся на непреодолимую, тугую, упругую преграду. Непонимание, а затем медленное, ужасающее прозрение отразилось на его лице. Он замер.
— Что за блядство?! Тая… — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Да что у твоего жениха… — он выругался грубо, цинично, но в его словах уже не было злобы, а было лишь недоумение, — хуй как спичка, что он даже до тебя… не добрался?
Она молчала. Просто смотрела на него глазами, полными слёз. Но не от стыда или физической боли. От невыносимой, разрывающей, вселенской боли, которую она носила в себе все эти дни, скрывая ото всех. От боли по НЕМУ, которого так боялась и так ждала.
И тогда он ПОНЯЛ. Понял всё. Его мозг, тренированный видеть обман и подвох везде, отказывался верить. Его тело застыло, член пульсировал у самого порога её рая. Она… девственница. Она ждала. Не для Андрея. Не для свадьбы. Для… Для этого. Для него. Для этой ночи. Для этой боли и этой страсти.
Он встретился с её взглядом. В её глазах, сквозь слёзы, он увидел свою собственную, дикую, невероятную боль. Боль ожидания. Боль невысказанной любви. Боль от того, что всё так страшно и так правильно.
— Прости...прости девочка...потерпи! По другому никак...
И тогда, не раздумывая больше ни секунды, сжав зубы до хруста от ярости к себе, к её жениху, ко всему миру, который довёл её до этого, он одним резким, мощным, решительным движением протолкнулся вперёд, пронзая преграду, входя в неё полностью, до самого основания.
Тихий, едва слышный хруст. Её пронзительный, обрывающийся, переходящий в стон крик. И… абсолютная, всепоглощающая свобода. Он был внутри. Полностью. Первым. Единственным.
Он замер, вонзившись в неё. Весь мир остановился, сжался до точки, где соприкасались их тела. Осознание обрушилось на него с такой сокрушительной силой, что в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Он первый. Он в ней. Он разорвал её невинность. Она отдала ему себя. ОН. Не тот, другой. ОН. По-настоящему. Навсегда.
«Я мудак, конченый ублюдок...я называл её шлюхой...— пронеслось в его голове, сметая все прежние циничные мысли. — Она никогда не была шлюхой. Я так думал… я так её называл… а она… она себя БЕРЕГЛА. Для этого. Для меня. Господи… спасибо. Спасибо, что дал мне это. Спасибо, что она дождалась. Спасибо за эту боль, за эту кровь, за эту невероятную, святую связь…»
Он посмотрел на её лицо, залитое слезами, искажённое гримасой боли, и сам, к своему потрясению, почувствовал, как по его щеке, по жёсткой, незнакомой для слёз щеке, скатывается одна-единственная, горячая, солёная, тяжёлая слеза. Она упала ей на губы, и она слизнула её, не открывая глаз.
Они лежали, сцепленные в самой интимной, самой глубокой связи, какая только может быть между мужчиной и женщиной, и смотрели друг другу в глаза. В этом молчаливом, бесконечно долгом взгляде было всё: шок, недоумение, адская боль, и пробивающаяся сквозь всю эту тьму, как первый луч солнца, — нежность. Безумная, невозможная, всепрощающая нежность.