Он начал двигаться. Медленно, осторожно, чувствуя, как она зажимается от боли, как её внутренние мышцы судорожно сжимают его член, пытаясь принять его невероятные размеры.
— Моя девочка… моя чистая, невинная девочка… — он шептал, собирая её слёзы губами, целуя веки, нос, уголки губ. — Ты… ты ждала меня? Боже, прости меня… за всё. За что мне это… такая честь? Тая… детка моя… ты берегла себя. Для меня. Я первый. И буду… — его голос сорвался, — ЕДИНСТВЕННЫМ. Единственным навсегда. Клянусь тебе. Клянусь всем, что во мне ещё живо.
Она, всё ещё в шоке от боли и от пронзительности момента, начала отвечать ему. Сначала неуверенными, робкими движениями бёдер, пытаясь подстроиться под его размер. Потом смелее, отчаяннее, как будто решив: раз уж так, то надо сгореть дотла. Её руки обвили его шею, впились ногтями в его мускулистые плечи. Она застонала — тихо, чувственно, хрипло, и этот стон, полный боли и наслаждения, свёл его с ума окончательно. Он почувствовал, как её тело начинает понемногу расслабляться, подстраиваться под его ритм, как острая боль отступает, уступая место новым, незнакомым, щекочущим нервы ощущениям полноты, растяжения, жгучего трения.
Марк двигался, стараясь быть нйежным, но его собственная страсть, помноженная на осознание её невинности, брала верх. Он говорил ей на ухо самые грязные и самые нежные слова, перемешанные воедино, рычал от наслаждения, как раненый зверь, чувствуя, как её внутренние стенки начинают ритмично сжимать его член, подгоняя к оргазму. Через несколько минут он по её сдавленному стону понял, что ей снова больно. Он остановился, вытянул член, доведя её до второго, уже менее болезненного, но более глубокого оргазма своими ловкими пальцами, растягивая и подготавливая её, и только тогда позволил себе вернуться и кончить, изливаясь в её горячую, принимающую глубину с низким, протяжным, победным рыком, в котором было облегчение, дикий триумф и какая-то вселенская, щемящая печаль от осознания случившегося.
— Девочка… это… это было лучшее, самое ошеломляющее в моей жизни… — выдохнул он, полностью измотанный, опустошённый и наполненный до краёв одновременно.
Он рухнул на неё, стараясь перенести вес на локти, и прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его, как их пот и соки смешались в одно. — Моя… моя… никому. Никогда. Ни за что.
Они лежали так, слившись воедино в поту, крови и слезах, под убаюкивающий треск камина. Потом он поднялся, бережно, как хрустальную вазу, взял её на руки — она уже почти спала, обессиленная, — и отнёс в свою спальню, уложил в огромную кровать с балдахином, укрыл до подбородка тяжёлым, мягким пледом. Он наклонился, долго смотрел на её спящее, умиротворённое лицо, затем поцеловал в лоб, уже остывший и влажный.
— Я люблю тебя, — прошептал он так тихо, что это услышал только он сам, тишина комнаты и, может быть, её душа, улетевшая в сон.
Она уже не слышала. Она погрузилась в глубокий, целительный, беспробудный сон, сон после битвы, которую она проиграла и выиграла одновременно.
Он вышел из спальни, натянув спортивные штаны. В гостиной его взгляд, острый, как у хищника, сразу упал на ковёр перед камином. На белоснежной, девственной шерсти алело большое, яркое пятно. Её кровь. Её невинность. Доказательство. Печать. Отданная ему в огне и страсти.
Он подошёл и упал на колени перед этим пятном, как перед святыней. Он не плакал. Он просто сидел на коленях, опустив голову, а его могучие, непобедимые плечи тряслись от беззвучных, глубоких судорог, сотрясавших всё его тело. Радость, безумие, священный ужас, немыслимая благодарность, чувство полной, абсолютной, всепоглощающей ответственности — всё это смешалось в нём в невыносимый, взрывной коктейль, от которого не было спасения.
«Я ношу её кровь на себе… — подумал он, глядя на засохшие, тёмно-красные капли на своих руках, на своём животе. — И носил бы всю жизнь. Как самое почётное клеймо. Как самую дорогую награду, дороже всех миллиардов. Как проклятие и как благословение в одном флаконе. Моя. Навсегда.»
Он вышел на холодную террасу. Ночной воздух, резкий, солёный, с примесью хвои, ударил в лицо, но не смог остудить пожар внутри. Где-то в темноте, невидимо, шумел прилив. Он стоял, глядя в непроглядную черноту, пытаясь осмыслить то, что только что произошло, что он натворил, что получил. Он был сломан и собран заново из других деталей. Он был опустошён дотла и наполнен до краёв чем-то новым, светлым и страшным. Он был убийцей её прошлого и спасителем её будущего. Для неё. И для себя. Их души сплелись в этом огне, и расплести их уже было невозможно.