«Вот оно. Первая трещина. Видишь, как блестит на глазах? Это роса отчаяния. Самое сладкое вино. Ты — моя новая головоломка, Лебедева. И я разберу тебя на части не из злобы. Из любопытства. Мне будет наслаждением найти твой секретный механизм, эту пружинку самоуважения, и раздавить её пальцами. Сначала сломаю твою спесь. Потом — твои принципы. А потом, когда от «борца» останется лишь дрожащая, послушная тень, я с холодным удовольствием вышвырну тебя за дверь. Это будет мой шедевр.»
И в этот момент, будто сама судьба, уставшая от этой ледяной монотонности, решила вставить свои пять копеек яркой, жирной мазницей, дверь в приёмную распахнулась с легким стуком.
Вошёл человек, которого хаос Орлова, казалось, не касался в принципе. Высокий, в дорогом, но мягко сидящем кашемировом пальто, с чёрными, чуть вьющимися непослушными волосами и лицом, на котором жила лёгкая, искренняя улыбка, лучиками расходящаяся от уголков карих глаз. Красота его была другой — не ледяной и опасной, а тёплой, солнечной, как первый обжигающий глоток кофе в промозглое, безнадежное утро. Он вносил с собой шум улицы, запах осеннего ветра и ощущение нормальности, которое здесь казалось дикой, невозможной ересью.
— Опять ранние экзекуции, цезарь? — раздался бархатный, насмешливый голос, заполнивший пространство, как музыка. — Людей хотя бы до десяти утра принято не пытать, я считаю. В девять ноль-ноль — это уже нарушение конвенции о правах офисного планктона.
«Чёрт. Зимин. Именно сейчас. Эта вечная, назойливая, солнечная помеха. Гримаса судьбы».
— Егор. Не сейчас, — Марк даже не повернул головы, но в его спине, в резкой линии плеч, читалось мгновенное, почти звериное напряжение. Словно в его безупречный черно-белый мир ворвался назойливый, раздражающий цвет.
— Всегда «не сейчас», мой друг. А когда тогда? В перерыве между мировыми сделками и казнями провинившихся ассистентов? — Егор не обратил внимания. Он скинул пальто с небрежной грацией, перекинул его через спинку кресла и направился к Тае, изучая её открытым, дружелюбным, но чрезвычайно внимательным взглядом, можно сказать даже слишком внимательным. Взглядом врача, видящего не только симптомы, но и причину болезни. — А, значит, это и есть легендарная стажёрка, выжившая после форума? Та самая, что осмелилась бросить вызов великому и ужасному? — он протянул руку. Ладонь была открытой, жест — простым и человечным. — Егор Зимин. Друг детства этого монстра, психотерапевт поневоле и временный, но отчаянный поставщик здравого смысла и приличного кофе в эту… стеклянную тюрьму высшей лиги.
Тая, ошеломлённая этим вторжением жизни в кромешный ад, машинально пожала его ладонь. Рука была тёплой, сильной, живой. Контраст с ледяной аурой Орлова был таким резким, что у нее чуть не закружилась голова.
— Не ведись на его игру, — тихо, так, чтобы слышала только она, сказал Егор, его глаза лукаво блеснули, словно он делился самой большой тайной. — Он как дикий зверь, загнанный в угол собственного перфекционизма: чем больше покажешь страха, тем вкуснее для него. Игры в демократию здесь не пройдут. А вообще, — он повысил голос, обращаясь уже к Марку, — боится он, знаешь ли, обычно одного: потерять контроль. Хоть на йоту. Или, что ещё смешнее, обнаружить, что у него есть какие-то нормальные, человеческие чувства. Для него это равносильно личному апокалипсису. Признаться в этом, конечно, он тебе не даст — скорее умрет.
Марк резко, почти с хрустом, обернулся. Взгляд, который он бросил на Егора, не был просто злым. Он мог бы испепелить, испарить, стереть с лица земли меньшего по силе духа человека. В нем была бездонная, холодная ярость.