Вдалеке, на тёмной аллее, мелькнули огни фар. Потом ещё одни. Машины. Свои. Охрана открыла ворота без задержки. Значит, свои. Пацаны...
Марк не пошевелился, не изменил позы. Пусть едут. Пусть видят этого нового его. Мир, который был до сегодняшнего вечера, закончился безвозвратно. Он сгорел в пламени камина вместе с её блузкой. Началось что-то новое. Что-то страшное в своей правде. Что-то прекрасное в своей жестокости. И он стоял на его пороге, один, с кровью своей любимой на руках и с её именем, выжженным огненными буквами в самой глубине того, что когда-то было просто грудой мяса и костей, а теперь стало — Сердцем.
Глава 14. СТРАЖИ БЕЗУМИЯ
Машина Марка, чёрный слиток ночи, острый и безжалостный, растворился во тьме, втянулся, будто проклятие, обратно в утробу ада. После неё осталось только едкое облако гари, въевшееся в горло, и тишина. Не отсутствие звука — а тишина живая, густая, липкая, как свежая кровь, разлитая на асфальте.
Димон остался стоять посреди пустого двора. Один. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от страха. От бешенства. От того самого, животного, всесокрушающего бешенства, которое бьёт в виски и не находит выхода. Он только что видел, как его брат — рухнул. Сорвался в абсолютную, бездонную, неконтролируемую пропасть. С головой.
«Блядь…Бляяяядь, Орлов! — мысленный вопль рвал его изнутри, сводя скулы в тисках. — Ты в своём уме вообще?! Ты её, эту девочку, нахуй увёз! Как вещь! Как мешок с костями!»
Перед глазами — лицо Андрея, превращённое в кровавое месиво, искажённое болью и непониманием. И глаза Таи. Эти грёбаные глаза в тонюсенькой щели тонированного стекла. Глаза, полные такого первобытного, животного ужаса, что Димону до сих пор хотелось вывернуть желудок наизнанку. Но самое поганое, самое леденящее — это глаза Марка. Пустые. Мёртвые. Как у дохлой рыбы, выброшенной на лёд. В них не было ни злобы, ни расчёта, ни даже привычной ярости. Была вселенская чёрная дыра. Бездна, готовая втянуть, перемолоть в пыль и пепел всё, что окажется рядом, включая его самого.
Он боялся не за себя. Он боялся за этого ебнутого урода, с которым прошёл огонь, воду и медные, блять, трубы. Боялся, что Марк, этот ходячий вулкан подавленной боли, эта мина замедленного действия, наконец рванёт — и сотрёт с лица земли не только себя, но и ту, кто случайно, по глупости, оказалась в эпицентре. Эта Тая… Дура бедовая. Что она такого сделала? Влюбилась в монстра? Да она просто мимо шла! Просто светилась своим тихим, человеческим, хрупким светом, а он, слепой крот, выполз из своей тёмной, вонючей норы и впервые увидел солнце. И теперь не знал, что с этим делать — молиться или выколоть себе глаза, чтобы больше не видеть.
Надо было ехать. Сейчас же. Сию секунду. Убедиться, что не придётся вызывать труповозку и заказывать два сосновых ящика. Вытащить Марка из этой чёртовой трясины, пока тот не ушёл с головой и не потянул за собой всех.
Пальцы, непослушные, деревянные, нащупали в кармане телефон. Трубку взяли на первом гудке. Мгновенно.
— Димон, — раздался бархатный, спокойный, узнаваемый до мурашек голос Егора. — Чего звонишь, пидорок? Скучно без моих анекдотов? Соль земли кончилась?
— Ёж, заткнись, блядь, нахуй, не до шуток сейчас! — рявкнул Диман, перебивая на полуслове. В голосе его дрожала неконтролируемая, дикая истерика, рвущаяся наружу. — Тут пиздец! Натуральный, ебучий, трёхэтажный пиздец! Марк… Марк творит дичь! Беспросветную!
На той стороне провода мгновенно стихло. Даже дышать, кажется, перестали.
—Какую дичь? Говори чётко. Без соплей.
—Он тут только что, на моих глазах, её жениха, этого Андрюшу… в говно стёр, ёб твою мать! Пацан весь в крови и соплях, хрипит! А её… Таю… силой в тачку захуярил, скрутил и укатил! Я его таким… ёбнутым… никогда не видел! С самолёта еле вылез, горячий весь, как патрон! Он смотрел на неё, ёж… как голодный, ошалевший пёс на кусок мяса, вокруг которого током обнесло! Он её или сожрёт живьём, или сам сдохнет рядом! Он НЕ В СЕБЕ! Слышишь?! ОТЪЕХАЛ!
Егор на другом конце взорвался тирадой такого виртуозного, многоэтажного, филигранного мата, что даже Димона, видавшего всякое, передёрнуло. Сквозь классическое «ёб вашу мать» и «конченых уродов» пробивалась не привычная похабь, а холодная, стальная струя настоящего, голого страха.
—Где этот псих сейчас? В своём замке на заливе?
—Понёсся, как угорелый, думаю туда! Чёрная молния, ёб твою! Ёж, слушай, я туда еду. Подтягивайся, блядь. Я боюсь. Серьёзно, пиздец как боюсь. Он её там прибьёт в угаре. Или себя грохнет. Или… сначала её, потом себя, чтоб вместе, в свой ёбаный райдик. Он на лезвии, ёж! На самом острие! Надо его спасать. И её. Поехали, брат. Промедление — хуй нам всем. Концы.