— Сиди, не дёргайся, сука, — отрезал Егор, голос стал острым и плоским, как лезвие. В трубке послышался яростный рёв заводимого двигателя, рвущего тишину гаража. — Я уже выезжаю. Встречаемся у ворот. И Димон… — голос Егора опустился на опасно низкую, звериную октаву. — Если он уже накосячил… если там конец… мы его сами и прикопаем. Быстро. Чисто. Чтоб не мучился. Понял?
Гудки. Резкие, как выстрелы.
Димон бросился в свой джип, влетел в кабину, завёл движок с полуоборота и рванул с места так, что асфальт взвыл, а за машиной встала туча едкой, серой пыли.
Дорога на залив превратилась в сплошной, беспрерывный кошмар. Два часа. Целых, ёбаных, бесконечных два часа, пока они неслись навстречу неизвестности, обгоняя и сметая всё, что двигалось, ревя моторами, как два разъярённых зверя.
«Что, нахуй, могло произойти за два часа? — лихорадочно, в такт стуку сердца, соображал Димон, вжимаясь в кресло, стискивая баранку до хруста в костяшках. — Он мог её придушить в припадке ярости. Выкинуть с балкона в холодный залив. Или… блять, изнасиловать и выбросить, как использованную тряпку. Он же ёбнутый! Он же не контролирует этот свой внутренний ад! Он — бомба!»
«Орлов, больной уёбок, — вторил ему в своих мыслях Егор, прошивая ночь слепыми фарами своего мощного внедорожника, стирая дорогу в чёрную полосу. — Нашёл себе жилетку для слёз. Девчонку сломать, потому что сам по самые помидоры сломан. Надо было раньше ему в ебальник дать, пока не поздно. Пока не втянул невинных в свою воронку».
Они не знали. Не могли даже в самом страшном, самом разнузданном бреду представить, что в эти два часа в доме на скале разыгралась не кровавая драма, не бойня, а странная, болезненная, сюрреалистичная мистерия перерождения. Что ярость переплавилась в дикую боль, боль — в ошеломляющий шок, а шок — в ту сонную, хрупкую, невозможную нежность, в которой сейчас, сплетясь, лежали два измученных тела. Они мчались на выручку, готовясь к худшему — к мёртвым глазам, к пуле в виске, к тишине, нарушаемой только завыванием ветра в пустых покоях. Они не знали, что бегут спасать кого-то не от смерти, а от любви. Бешеной, всепоглощающей, калечащей любви.
Их машины, как два чёрных ангела возмездия, почти одновременно, с визгом покрышек, ворвались на освещённую подъездную аллею. Охрана, увидев искажённые адреналином знакомые лица, лишь молча, без слов, распахнула тяжёлые кованые ворота. Свои. Братья. Семья.
Они подлетели к особняку, выскочили, не закрывая дверей, сломя голову. И застыли, как вкопанные.
Марк стоял на крыльце, спиной к массивной дубовой двери, в которую можно было вогнать таран. Босиком. В одних серых спортивных штатах, низко надвинутых на мощные бёдра. Его торс, мускулистый, рельефный, покрытый паутиной старых, белых шрамов — живых свидетельств прошлого, — был обнажён перед ночным холодом, но он, казалось, не чувствовал ничего. Он стоял, как каменный истукан, высеченный из единого мрамора безумия и отрешения, и смотрел в чёрную, бездонную пасть леса. Лицо — непроницаемая маска. Глаза — пустые, стеклянные, невидящие. И в резком, режущем свете фар они разглядели тёмные, бурые, засохшие корки на его руках, на груди, на штанах.
Кровь...
Дима и Егор синхронно, как по команде, ринулись вперёд. Не сговариваясь. Как одно целое, отлаженный механизм. Вцепились в него, встряхнули так, что казалось — кости затрещат, позвонки сойдут с места.
—Марк! Очнись, ёб твою в душу! — проревел Егор, его пальцы впились в каменные плечи друга, как стальные клещи. — Что ты натворил, урод конченый?! Где Тая?! Что ты с ней, блядь, сделал?! Отвечай!
Дима, не дожидаясь ответа, рванул к двери, пытаясь протиснуться мимо этой глыбы.
—Дай пройти, сука! Надо проверить, живо ли что там ещё! Двигайся!
Марк дрогнул. Его тело, секунду назад бывшее неживым, инертным, взорвалось напряжением всех мышц. Он одним мощным, сокрушительным движением плеч, сбросил их хватку, как назойливых щенков, и встал в полный рост, перекрыв собой весь проход, как живая стена. В его пустых глазах вспыхнула искра — не ярости, не злобы, а чего-то звериного, первобытного, охраняющего свою добычу, свою самку, свою территорию.
—Стоять. — Его голос прозвучал тихо, хрипло, содранно, но с такой немой, абсолютной силой, что у обоих на мгновение перехватило дыхание. — Всё, пацаны. Спокойно. Я… не сделал ничего плохого. Успокойтесь.