— ГДЕ ОНА, МАРК?! — завизжал Димка, его голос сорвался на пронзительную, нечеловеческую истерику. Он пытался прорваться мимо, бился о неподвижную стену мышц. — Покажи её, ёб твою мать! Хотим видеть, что живая, блять! Покажи, мудак! Живьём!
Марк посмотрел на них. Невидящим, скользящим взглядом. И в этой ледяной пустоте его взгляда вдруг проступило что-то иное. Дикое, растерянное смущение. Детское, почти торжествующее безумие. И бесконечная, вселенская потерянность. Он медленно, будто в трансе, поднял руку, разглядывая засохшие, бурые, страшные разводы на пальцах, на запястье, на ладони.
— Она жива, — произнёс он глухо, словно каждое слово выдирал клещами из своей глотки. — Она… спит. Она моя. Это… её кровь. — Он сделал паузу, тяжёлую, давящую, и следующая фраза прозвучала так нелепо, так жутко и пронзительно, что у Егора и Димы синхронно ёкнуло где-то глубоко в груди, под рёбрами. — Кровь… её любви. Она… она меня ждала. Всё это время.
Тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая. Дима и Егор переглянулись. В мозгу у каждого, с щелчком, с ужасной ясностью собралась страшная, невозможная мозаика. Они поняли. Поняли всё. Не смерть. Не насилие в привычном, грубом смысле. Нечто другое. Древнее. Окончательное. Присвоение. Отметина.
— Марк… — начал Дима, и голос его был полон не злости, а какой-то бешеной, бессильной, разрывающей жалости. — Ты в своём уме вообще, блядь? Ты понимаешь, что ты ей жизнь, сука, не сломал — ты её в порошок стёр! Её жизнь! Её будущее! Её саму, нахуй! Ты её изнасиловал, что ли, псих?! Что делать будешь?! Ответь!
Марк лишь медленно, устало пожал могучими плечами. В этом жесте была вся растерянность гиганта, держащего на ладони хрупкую, бьющуюся бабочку и не знающего, что с ней делать, как её не погубить.
— Не знаю, пацаны, — выдохнул он, и это «не знаю» прозвучало в тысячу раз страшнее любой откровенной угрозы, любого крика. — Не знаю, что дальше. Но я её… никому не отдам. Ни-ко-му. Слышите?
Егор выругался долго, смачно, с надрывом, плюнул на отполированные каменные плиты крыльца, смазав слюной пыль.
—Ладно. Хуй с тобой. Щас мы тебя тут сами и закопаем, только говна навернём. Слушай сюда, Орлов, — он ткнул ему пальцем прямо в грудную клетку, в самое сердце. — Завтра. К утру. Мы приезжаем. И ты, блядь, покажешь нам её. Живую. Здоровую. И в своём уме. Понял, еблан? Иначе — война. Настоящая. Мы тебя скрутим и в дурку сдадим, урод.
Марк кивнул, почти незаметно, едва тронув головой. Потом, словно очнувшись, вспомнив что-то важное, добавил, не глядя:
—Пацаны… Привезите завтра… Телефон новый. С симкой. И… одежды. Женской. Разной. Всё.
Дима и Егор снова обменялись взглядом. И дикое, клокочущее напряжение, и страх, и это сумасшедшее, пьянящее облегчение от того, что нет трупов, что ещё есть шанс — всё это вырвалось наружу одним махом, одной истерической волной. Они расхохотались. Дико, неудержимо, истерично, давясь слезами и воздухом, хватая друг друга за плечи, чтобы не рухнуть на колени от этой нервной разрядки.
—ЕБААААТЬ! — заорал Егор, вытирая лицо ладонью, смахивая что-то мокрое с ресниц. — Ты серьёзно, блядь?! Отелло ебаный в спортивных штанах! Драма нахуй, пидорас несчастный! Ромео конченый!
— Телефон! Одежду! — захлёбывался Димон, держась за живот, ощущая спазмы от смеха. — Слуга, сука, Иосиф! Цветы, блять, не забудь! Розовых труселей, падла! На трикотаже!
Они, всё ещё ржа как кони, давясь и кашляя, сыпля матом и похабными, отчаянными шутками, которые были лишь обратной, гротескной стороной только что отступившей паники, завалились в свои машины, развернулись с душераздирающим визгом шин и умчались в ночь, оставляя Марка одного на пороге его каменной крепости, его логова.
Он стоял недвижимо, пока красные огни их стоп-сигналов не растворились в чёрном, непроглядном бархате леса, не слились с тьмой. Только тогда его плечи обвисли, сломались под невидимым грузом. Он обернулся, толкнул тяжёлую, скрипучую дверь и вошёл внутрь.
Тепло. Глухая, звенящая тишина. Запах старого каминного дыма, дорогого дерева, кожи и… её. Слабый, но уже въевшийся в стены. Он поднялся по широкой лестнице, его босые шаги беззвучно тонули в толстом, ворсистом ковре. Подошёл к двери в спальню. Замер. Открыл.
Лунный свет, пробиваясь сквозь узкую щель в плотных шторах, выхватывал из кромешной темноты край огромной, царской кровати. И её. Она спала на боку, подобрав под себя тонкие руки, как совсем маленький, беззащитный ребёнок. Одеяло сползло, обнажив хрупкую, бледную линию спины, водопад тёмных, вороньих волос, раскинувшихся на белой подушке. Она дышала ровно, глубоко, спокойно, и на её пухлых, чуть приоткрытых губах играла едва уловимая, беззаботная, детская улыбка. Полное доверие. Полный покой.