Марк замер на пороге. Схватился за голову, сжал виски крупными, сильными пальцами, будто пытаясь вдавить обратно тот ураган, тот хаос, что выл и крушил всё у него внутри.
«Тая…— пронеслось в сознании, тихо, как смертный приговор, как последняя молитва. — Моя язва. Моя рана. Ты… со мной. Ты… во мне. Навсегда».
Он подошёл, опустился на край кровати, пружины тихо вздохнули под его весом. Дрожащей, неверной рукой, с невероятной, почти священной, пугающей осторожностью, он коснулся её волос. Шёлк. Живой, тёплый, дышащий шёлк, пахнущий дымом, ночным воздухом и её собственной, сладкой, тайной сутью. Он гладил их, раз за разом, проводя ладонью по всей длине, не в силах остановиться, заворожённый. Улыбка тронула его суровые, изрезанные губы. Сначала — хищная, дикая, полная абсолютного, животного обладания: его трофей, его добыча, его победа спит в его логове, беззащитная. Но почти сразу эта улыбка смягчилась, искривилась, стала болезненной, детской, бесконечно ранимой. Так улыбается заблудившийся мальчик, нашедший в тёмной пещере сокровище и боящийся, что это мираж, что всё исчезнет с первыми лучами.
Он смотрел, зачарованный, как подрагивают длинные, тёмные ресницы, отбрасывая легчайшие тени на её бледные щёки. Как губы чуть шевелятся, что-то беззвучно, по-детски шепча во сне. Как она, будто чувствуя его пристальное, горячее присутствие, глубже, уютнее уткнулась щекой в подушку, и та беззаботная улыбка стала чуть шире, увереннее.
Осторожно, с величайшим трудом, чтобы не нарушить, не разбить этот хрупкий, стеклянный мир, он приподнял край одеяла и лег рядом. Не сверху, не как хозяин, завоеватель. А сбоку, прижавшись к её тёплой, сонной спине. Обнял. Его огромная рука легла на её тонкую, изящную талию, и контраст был пугающим, сюрреалистичным и прекрасным. Он притянул её к себе, стараясь быть нежным, боясь раздавить, уничтожить эту драгоценную, единственную жизнь в своих грубых, убивающих руках. Его широкая ладонь легла плашмя на её живот, плоский и мягкий в расслабленном сне, и он чувствовал под пальцами тепло живой кожи, тихое, чудесное, убаюкивающее биение жизни внутри.
И он начал шептать. Так тихо, что это было лишь движение губ, горячее выдыхание слов в её волосы, в тёмное пространство комнаты, в самого себя.
—Моя… Моя… Моя… Только моя… Никому… Никогда… Не отдам… Я не обижу… Не дам в обиду… Спи… Спи, моя девочка… Моя хорошая…
Он повторял это, как заклинание, как древнюю мантру, которая должна была навеки приковать её к нему, привязать к этой земле, а его самого — удержать от последнего шага в кромешную тьму, на самое дно пропасти. Он прижимал её крепче, чувствуя, как её тело полностью расслаблено, отдано, доверено ему в этом сне. И эта безоглядная доверчивость, это детское забвение — были для него большей победой, чем все завоевания мира, все покорённые вершины и сломанные враги.
И вот, впервые с того самого дня, как он впервые увидел её там, на форуме — эту строгую, правильную, неземную девушку с огромными глазами испуганной, загнанной лани — его собственное, накачанное адреналином, вечно напряжённое тело начало сдаваться. Напряжение долгих месяцев, недель, этих сумасшедших, бесконечных суток стало медленно стекать, как вода через раскрытые шлюзы. Спадать. Веки налились тяжёлым, тёплым свинцом. Дыхание выровнялось, углубилось, подстроившись под её мирный, безмятежный ритм.
Его мечта. Страшная, безумная, всепоглощающая, немыслимая. Сбылась.
Она была здесь.
В его кровати.
В его объятиях.
Его.Полностью и безраздельно.
И Марк Орлов, человек, выкованный из стали и льда, живая крепость без слабостей и пощады, наконец позволил себе то, в чём отказывал себе годами. Он уснул. Глубоким, беспробудным, целительным, мёртвым сном, в котором не было места кошмарам, теням прошлого и боли.
Только тишина.
И тепло её спины,прижатой к его груди, как самый ценный, самый хрупкий и самый прочный якорь.
Глава 15. ДЕНЬ В АКВАРИУМЕ
Утро разорвал не свет, а телефонный вой в квартире Димона.
—Димон, ты жив там, блядь, или уже в хлам? Ебёна твоя в сонном виде рожа! — рявкнул в трубку Егор. Его голос звучал, как наждак по стеклу. — Шевели булками! Нужно к нашему новоиспечённому Ромео двигать.
Димон застонал, уткнувшись лицом в подушку, в глазах плыли тучи. Мир был мутным и липким от недосыпа.
— Ёж, иди нахуй… Пять утра…
— Девять, дебил! Солнце в зените, а ты, как сурок, в спячке! — Егор не унимался. В его голосе сквозила привычная раздражённая забота. — Встаёшь, берёшь свою тачку и едешь ко мне. Или я за тобой заскачу и подожгу твою берлогу, чтоб проснулся. Я уже как ёбаный модельер с утра пораньше сбегал по магазинам, тряпок бабских накупил. На глаз и на свой вкус, я ебу, что они там носят...Блядь, правда неловко конечно — Тая там с тремя мужиками будет, как в банде уёбков...