Димон сел на кровати, почесав грудь. Сознание медленно, со скрипом, возвращалось.
— Ладно, ладно… — прохрипел он. Пауза повисла тяжёлой тканью. — А ты… как думаешь? Они там… целы? Или наш псих её уже съел на завтрак?
На другом конце провода наступила тишина. Не просто пауза, а напряжённое, тягучее молчание.
— Не знаю, брат, — наконец ответил Егор, и его голос стал ниже, серьёзнее, без привычной едкой нотки. — Если он её за ночь не придушил в припадке своей ебанутой страсти… то уже хорошо. Но если сам Марк жив после всего этого пиздеца — это чудо. Он вчера… он был не человек. Тень. Двадцать минут. Будь готов.
---
Тая проснулась от ощущения, что она не одна в своей вселенной. Не просто не одна — она была частью чего-то большего, тёплого и дышащего. Сознание плыло, как щепка в тёплом течении.
Где я? Что…
Потом память нахлынула, не спрашивая разрешения. Калейдоскоп вспышек: пламя камина, жгучее в глазах. Его руки, сжимающие её бёдра, не как любовника, а как тюремщика. Боль. Острая, белая, разрывающая. А потом… потом боль превратилась. Не исчезла, нет. Она стала густой, как мёд, тяжелой, как свинец, и невероятно сладкой. Она растворилась в чём-то другом — в низком голосе, шепчущем прямо в душу, в прикосновениях, которые больше не ломали, а собирали по кусочкам.
Она медленно открыла глаза. Чужая комната. Высокие потолки, пахнущие деревом и пеплом. Огромная кровать. И он. Марк. За её спиной. Его дыхание было ровным и глубоким, паром касалось её шеи. Его рука лежала на её животе — не просто лежала, а владела. Ладонь была такой широкой, что почти покрывала её весь живот, а пальцы впились в кожу, даже во сне не желая отпускать.
«Боже правый… Вот я где. В логове зверя. И… Господи, я не хочу уходить. Мне страшно. Мне так хорошо. Что со мной?»
Неверящая, она осторожно, сантиметр за сантиметром, повернулась к нему. Он спал. Спящий лев. Его лицо, всегда — непроницаемая маска расчёта и холодной ярости, сейчас было беззащитным. Пепельные, вьющиеся волосы растрепались и упали на высокий лоб. Длинные, неестественно густые для мужчины ресницы отбрасывали тени на резкие скулы. Он дышал ровно, и в этом дыхании не было привычной сдержанной силы — была усталость. Усталость огромного зверя, наконец нашедшего покой.
Её сердце заколотилось где-то в горле. Не в силах сопротивляться, она протянула руку. Дрожащий указательный палец коснулся его скулы. Провёл по линии челюсти — твёрдой, как гранит. Коснулся губ — слегка приоткрытых, мягких. Это было как прикосновение к иконе — благоговейное и пугающее.
Какой же он… красивый. Страшный и прекрасный. И он… мой? Хотя бы на эту секунду?
И вдруг её рука была поймана. Не грубо. Мгновенно и точно, как ловушка, срабатывающая от одного прикосновения. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Он не открывал глаз. Но поднёс её ладонь к своим губам. Не поцеловал. Прижал к ним. Он глубоко, с шумом вдохнул, будто вдыхал не воздух, а её суть, её запах с кожи. А потом, не отпуская, медленно, почти ритуально, перенёс её ладонь на свою грудь. Туда, где под твёрдыми, рельефными мускулами мощно, неумолимо билось сердце.
БУМ. БУМ. БУМ.
Ритм был сильным,ровным, первобытным. Этот жест — не поцелуй руки, а прикосновение к источнику его жизни, к самому сокровенному — пронзил её насквозь. Это было откровеннее любой клятвы, страшнее любой угрозы и прекраснее любого признания. В её глазах выступили слёзы — от переполнявшего её непонятного, щемящего чувства.
— Оно твоё, — еле слышно прошептал Марк.
Только тогда он открыл глаза. Серые, утренние, затянутые лёгкой дымкой не до конца развеянного сна. Он смотрел на неё. Не мигая. Молча. В его взгляде не было вчерашней дикой страсти, боли или гнева. Было… изумление. Чистое, детское изумление. Будто он сам не верил, что она здесь. Живая. Тёплая. Касается его. Вечером, когда он лёг с ней рядом, он одновременно и жаждал и боялся её пробуждения. Он не хотел отката к прошлому, он хотел последний вдох своей никчёмной жизни сделать рядом с ней.
— Привет, — прошептала она, и голос её дрогнул. Она сама засмеялась — коротко, счастливо, от неловкости и переполнявшей её до краёв радости. И, не выдержав интенсивности его взгляда, плюхнулась на спину, натянув одеяло с головой, как страус.
Идиотка. Совсем идиотка. Что он теперь подумает?