Он стоял, тяжело дыша, прислонившись лбом к стеклу над её плечом, всё ещё прижимая её к себе. Его губы коснулись её мокрой кожи.
—Тая… маленькая моя… ядовитая… — бормотал он, и его голос был полон какого-то изумлённого, почти детского облегчения. — Как же мне с тобой… пиздец как хорошо… Я, кажется, с ума схожу.
Она, отдышавшись, медленно обернулась в его объятиях. Её глаза сияли влажным, счастливым блеском, губы были припухшими, щёки раскраснелись.
—Ох, Марк Анатольевич… — сказала она, стараясь придать своему голосу строгую, офисную интонацию, но получалось только смешно и мило. — Вы в курсе, что это прямое нарушение трудового кодекса? Совращение подчинённой в нерабочее время… Это чертовски непрофессионально. Аморально. И… порочно до мурашек. — И она рассмеялась, звонко, задорно, глядя на него снизу вверх.
Он расхохотался, прижав свой мокрый лоб к её лбу. Его плечи тряслись.
— Блядь… что ты только со мной делаешь… — прошептал он, и в его голосе сквозь смех пробивалось что-то очень серьёзное, почти благоговейное. — Ты меня на части разбираешь, заноза. До самого нутра.
— А теперь, стой смирно! — скомандовал он вдруг, беря мочалку и выливая на неё гель с терпким запахом сандала и ванили. И начал мыть её. С нежностью, которой она от него никак не ожидала. Он намыливал её спину, плечи, тщательно промывая каждую впадинку позвоночника, каждую косточку. Опустился на колени прямо под струями воды и вымыл ей ноги, целуя коленку между движений мочалки. Потом встал и, с особой, почти благоговейной осторожностью, начал мыть её между ног, смывая остатки вчерашней крови и своей спермы. Она стояла, покорная, и улыбалась какой-то загадочной, неверящей улыбкой. Улыбалась от этого невероятного, обжигающего контраста: вчерашний тиран, почти насильник, сегодня мыл её, как драгоценную, хрупкую вещь, которую боится разбить. Потом он намылил ей волосы, массируя кожу головы своими сильными, знающими пальцами, и она зажмурилась от наслаждения, забыв обо всём на свете. Он сполоснул её, быстро, почти деловито вымылся сам, выключил воду.
Он вытер её огромным, пушистым полотенцем, тщательно промокнув каждую каплю, закутал в мягкий, тёплый банный халат. Себе намотал полотенце вокруг бёдер.
— Ладно, принцесса, — сказал он, беря её за руку. Его ладонь была тёплой и влажной. — Идём жрать. Ты не верблюд, чтобы неделю на запасах прошлого раза жить.
— Мне чая с лимоном хватит… — слабо попыталась возразить она.
— Не «хватит». Тебе нужна нормальная еда. Белки, углеводы, всё такое. К тому же… — он взглянул на массивные напольные часы в углу холла, — скоро подъедут гости. Шумные, наглые, но… свои. Придётся терпеть.
Она нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает лёгкая дрожь тревоги.
— Какие гости? Ты не предупреждал.
— Тая, вчера, когда ты уже крепко спала, сюда вломились Димон с Егором, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — С такими лицами, будто я тебя уже на дно залива отвёз. Чуть не меня на фарш не пустили. Хотели убедиться, что ты внутри цела. Пришлось договориться, что покажу им тебя на утро, живую и здоровую.
Она рассмеялась, представив эту сцену: два взрослых, серьёзных мужика, осаждающие этого каменного исполина из-за неё, маленькой и никому не известной Таи Лебедевой. В груди что-то тепло и ёмко расправилось.
Он порылся в своём гардеробе, достал чистую, серую футболку и мягкие спортивные штаны на завязке.
— На, надень пока это. Со своим гардеробом я, кажется, погорячился.
Она надела. Футболка была огромной, свисала почти до колен, широкий вырез сползал с одного плеча, обнажая ключицу. Штаны пришлось несколько раз подвернуть. Она покрутилась перед зеркалом в прихожей — и фыркнула: выглядела как бродяжка или как подросток, укравший одежду у старшего брата.
— Марк, а что мне вообще носить-то? Мои вещи ты вчера, как фашист спалил. Я теперь в твоей футболке до конца жизни буду ходить?
— Будет тебе одежда, — пообещал он, натягивая свои тёмные, идеально сидящие джинсы и чёрную водолазку, которая облегала его торс, как вторая кожа, подчёркивая каждую мышцу. — Это будет потом. Сегодня… сегодня ты моя пленница. В хорошем смысле.
Они спустились на огромную кухню-столовую, объединённую с гостиной. Деревянный стол был уже накрыт: свежесваренный кофе пах горько и бодряще, в графине искрился апельсиновый сок, лежали сыры, ветчина, круассаны. И в этот самый момент, будто по какому-то зловещему сигналу, снаружи донёсся оглушительный, наглый рёв подъезжающей на большой скорости машины, хлопанье дверей, и в дом, без единого стука, как в свою собственную казарму, ввалились двое.