Даже Егор фыркнул на эту выходку. Тая, сначала смутившись до корней волос, потом, глядя на их уморительные, преувеличенные гримасы, не выдержала и рассмеялась — звонко, беззаботно, так, что у неё заболел живот. Она смеялась, растворяясь в этой грубой, но такой тёплой и настоящей мужской дружбе, в этой энергии, которая была сильной, как ураган, но безопасной для своих. Марк стоял рядом, покачивал головой, но улыбка не сходила с его лица.
Завтрак превратился в комедийное шоу. Тая ела омлет, слушая, как они перебрасываются историями из прошлого, каждая невероятнее другой.
— А помнишь, Орлов, — начал Димон, запивая кофе соком, — как ты на первых серьёзных переговорах с теми финнами? Сидишь, такой пацан, в первом своём дешёвом пиджаке, который на тебе висит, как на вешалке. А переводчик твой, Стас, с дикого бодуна, переводит абракадабру: «Господин Орлов говорит, что ваше предложение пахнет, как тухлая селёдка в церкви, и он скорее женится на бегемоте, чем подпишет это»?
Марк мрачно нахмурился,но в углах его глаз собрались смешливые морщинки.
— Я потом Стаса месяц на конюшне чистить заставлял. Он до сих пор, когда финнов видит, начинает непроизвольно извиняться по-английски.
— Он до сих пор тебе открытки на Рождество шлёт с надписью «Sorry, boss!» — заржал Димон.
Они рассказывали, как Димон «случайно» устроил потоп в их первом крошечном офисе, пытаясь сам починить смеситель молотком и отвёрткой. Как Егор, всегда хладнокровный и расчётливый, однажды в порыве азарта проиграл в покер их будущему крупному партнёру… свои именные часы, цепочку и обещание назвать своего первого сына в его честь.
— Часы-то он потом выкупил обратно, жмот, — подмигнул Димон Тае. — А вот сына у Егора пока нет. Так что партнёр до сих пор в ожидании.
Егор лишь хмыкнул, но было видно, что эти воспоминания ему даже приятны.
Тая смеялась до слёз, до боли в животе. Она чувствовала себя своей. Не чужой, не похищенной, не случайной. Принятой. Эти люди, с их матерными шутками, шрамами на руках и безумными историями выживания, были настоящими. И они приняли её, потому что её принял Марк. И в этом был какой-то древний, племенной закон, который она понимала всем нутром.
Когда последние крошки были съедены, а анекдоты на время иссякли, Марк посмотрел на друзей с наигранным, преувеличенным сожалением.
— Ну что, клоуны? Шоу окончено. Пора и честь знать. Съябывайтесь... У меня тут своя, очень важная и приватная программа на день.
— Да, да, видим, видим, — вздохнул Димон, поднимаясь и потягиваясь. — Программа «реабилитация дикаря через обнимашки». Только смотри, Орлов, — его голос вдруг стал серьёзным, а глаза потеряли насмешливый блеск, — обращайся с ней по-людски. По-хорошему. А то мы вернёмся. И не с пустыми руками.
— С болгаркой, мешком и большим желанием порыть землю, — без тени улыбки, совершенно серьёзно подтвердил Егор, надевая свою кожаную куртку.
Они уехали так же шумно и внезапно, как и появились, оставив после себя гулкую, оглушительную тишину, которая тут же наполнилась их с Марком спокойным, размеренным присутствием.
Он взял её за руку — его пальцы сплелись с её пальцами — и повёл в гостиную. Разжёг камин. Поленья затрещали, заискрились, бросив на стены и потолок причудливые, танцующие тени. За окном хлестал осенний дождь, затягивая мир серой, уютной, непроницаемой пеленой. Они устроились на огромном кожаном диване. Он лёг, протянул руку, и она без колебаний устроилась у него на груди, щекой прижавшись к тому самому месту, где под кожей и твёрдыми мускулами ровно, мощно, неумолимо билось его сердце. Бум. Бум. Бум. Это был её личный метроном покоя, её якорь в этом новом, странном мире.
Они молчали несколько минут, слушая треск огня и завывание ветра.
— Марк, — тихо начала она, рисуя пальцем невидимые узоры на его тёмной водолазке. — Расскажи… как вы познакомились? Всё-таки. Если… это не больно.
Он задумчиво провёл рукой по её спине, от шеи до поясницы, большими, тёплыми кругами.
— Секретов от тебя нет, заноза, — сказал он наконец. Его голос приобрёл ровное, повествовательное звучание. — Но истории… не для весёлой компании. Егор… он из хорошей, интеллигентной семьи. Отец — инженер, мать — преподаватель. Но мать тяжело заболела, долго болела, и умерла, когда ему было одиннадцать. Отец, Сергей Иванович, его очень любил, старался быть и за мать, и за отца. Но… сердце не выдержало тоски. Сдало через два года. Инфаркт. Егору было тринадцать. Близких родственников не нашлось, или не захотели связываться. Его определили в детский дом. Не в самый страшный, но… всё равно казённый дом. Там мы с ним и столкнулись. Вернее, я его в столовой от двух старших гондонов отбивал, которые у него последний кусок хлеба с маслом отбирали.