Марк замолчал, глядя в потолок, но его взгляд был где-то далеко. Тая приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. Оно стало другим — не твёрдым, не мягким, а каким-то отстранённым, ушедшим в те давние, серые дни.
— Марк, не надо, если тяжело…
— Нет. Я хочу. Хочу, чтобы ты знала, кто я. Откуда, — он глубоко вдохнул, и его грудь под ней поднялась. — Мои родители… погибли в ДТП. Пьяный лихач на «встречке». Мама умерла мгновенно. Папа — через сутки в реанимации, не приходя в сознание. Моя крепость пала в одну секунду. Мне тоже было тринадцать. Совпадение, да? Близких… не оказалось. Или не захотели брать обузу. Дальше — тот же дом. Я и Егор. Два зверёныша с вырванными когтями и перебитыми лапами. Злые на весь мир. А там… уже несколько лет жил Димон. Он был старше нас на пару лет. Попал туда в десять. Его история… самая пиздецовая. Мать умерла, рожая его. Отец, алкаш и конченный подонок, сдал его какой-то дальней, больной тётке, а та сама вскоре отдала концы. Он оказался в системе один, совсем. И он… он увидел нас. Двух замкнутых, диких, никому не нужных пацанов. И взял под своё крыло. Он уже тогда был отпетым хулиганом, но с какой-то своей, дикой, уличной честью. Он стал нам и матерью, и отцом, и старшим братом в одном лице. Он научил нас драться не по-детски, по-грязному, чтобы выживать. Заставил качаться, бегать, говорить «спасибо» и «пожалуйста» с той же силой, с какой матерился. Говорил: «Сила — это не чтобы бить слабых. Сила — это чтобы тебя не могли сломать. А чтобы строить что-то своё — нужна голова. И она у вас есть, я вижу». — Марк на мгновение закрыл глаза, и Тая увидела, как под веками дрогнули его ресницы. — Мы с Егором, как выяснилось, и правда имели эту голову. Цифры, логика, холодный расчёт — это было наше. Выбрались, как могли, выучились. Начали с нуля. Первые конторы, первые, часто очень грязные, деньги. И во всём этом был Димка. Потому что в те годы… репутация и связи добывались не в переговорных комнатах. А он был гением авантюр, «нестандартных решений» и того, что называется «договориться». Он — жулик. Самый настоящий. Но он… — Марк посмотрел на неё, и его взгляд был таким серьёзным, пронзительным, как клятва, — он самый честный и самый преданный человек, которого я знаю. Он отдал бы за нас последнюю рубаху, последнюю копейку, и не задумываясь. И, Тая… — он взял её за подбородок, мягко, но твёрдо. — Если что. Если меня не будет рядом, если тебе будет плохо, страшно, нужна помощь — любая, — позвони им. Любому. Они бросят всё и приедут. Они — семья. Моя. Теперь и твоя. Запомни это.
Она кивнула, чувствуя, как в горле встаёт горячий, тугой ком, а глаза наполняются слезами. Не от жалости. От чего-то большего — от понимания, от причастности, от этой суровой, мужской любви, которая была сильнее крови.
— А теперь — твоя очередь, — мягко, но настойчиво сказал он, поглаживая её волосы. — Всё, что захочешь рассказать. Или ничего. Но я хочу знать.
Она прижалась к нему крепче, глядя на языки пламени, которые лизали поленья в камине. Его сердцебиение под её щекой было твёрдой, надёжной опорой.
— Моя история… проще и, наверное, банальнее, — начала она тихо. — Три года назад мои родители не вернулись домой с юбилея друзей. Они всегда были осторожны, не пили за рулём… Их искали...долго. Потом… нашли в реке. Их просто выбросили, как мусор, после того как ограбили. Следствие зашло в тупик… Преступников не нашли. Правду я так и не узнала и не узнаю уже наверное никогда. Папа был военным, учил меня драться с детства. Не словами, а поступками и холодной головой. С тех пор я одна. Совсем. Ни родных, ни близких. Пока… — она запнулась, её голос дрогнул.
— Пока не появился этот… Андрюша, — глухо, с трудом сдерживаемой, старой злобой закончил за неё Марк. Его тело под ней на мгновение напряглось, как пружина.
— Да, — прошептала она. — Андрей и его семья. Я с ними меньше года знакома. Они… они хорошие. Очень… — Она чувствовала, как её голос снова предательски дрожит. — И я им… я всё испортила. Впутала их в эту историю.
— Давай, Тая, не будем об этом сейчас, — попросил он, чувствуя, как её тело напрягается, как она вся сжимается в комок вины и стыда. — Это не твоя вина. Это… стечение обстоятельств.
Но она не сдержалась. Тихие, горькие, накопившиеся за всё это время слёзы потекли по её щекам, впитываясь в ткань его водолазки. Она не рыдала, просто плакала — бесшумно, отчаянно. Он не стал говорить пустых, утешительных слов. Просто перевернул её, уложил себе на грудь лицом вниз, прикрыв её собой, как щитом, и начал гладить её по спине, по волосам, большими, тёплыми, успокаивающими кругами. Он просто принимал её боль, молча, без осуждения, позволяя ей выплакаться. Они лежали так долго, под гипнотизирующий, убаюкивающий треск огня и монотонный шум дождя по крыше и стёклам.