«Он всегда так. Всегда размывает границы, вносит хаос, разлагает дисциплину своим дешевым сочувствием. Эта мелкая, двуличная… заноза в плоти моего порядка. Но с ней… с ней он не успеет. Я буду с ней играть один на один. Медленно. Я сломлю её раньше, чем его жалость успеет пустить корни».
— Ты здесь по делу, Зимин, или твой нынешний пациент решил, что сеансы дешёвой уличной психоаналитики можно проводить в моем офисе?
— По делу, конечно, дорогой мой параноик, — Егор развёл руками с театральной, обезоруживающей невинностью. — Но раз уж я здесь, подвергся твоему ледяному приему и стал свидетелем морального унижения новобранца, кофе будет? Или в твоём утопическом полицейском государстве даже бариста запрещены как потенциально мятежный, неконтролируемый элемент?
— Автомат на своём обычном месте. Развлекайся на здоровье, — Марк махнул рукой, жест был отстраненным, как если бы он отгонял муху.
— Автомат? Боже правый, Орлов, ты и правда хочешь, чтобы я подал на тебя в суд за жестокое и необычное обращение? Это же преступление против вкуса и базового понятия о гуманности! — Егор покачал головой с комичным ужасом, но улыбка, добрая и понимающая, не сходила с его лица. Он снова повернулся к Тае, и его взгляд стал серьезнее. — Держись, солдат. Первый день — он всегда самый страшный. Потом… потом не станет менее страшно. Просто привыкнешь. К самому страху. И к тому, как он на вкус — медный, горький, на задней стенке глотки.
Марк, будто раздражённый до предела этим фланговым манёвром, этой «диверсией человечности», снова нацелился на Таю. Он подошёл так близко, что расстояние между ними стало физическим оскорблением. Он сделал это намеренно, чтобы она задохнулась в его ауре, чтобы её зрачки расширились от инстинктивного страха. Но в этот раз что-то пошло не по сценарию.
От неё пахло не дешёвым парфюмом офисных амбиций, а чем-то другим. Чистотой. Простым мылом и кожей. И ещё чем-то… тёплым. Живым. Это был запах, который не должен был здесь существовать. Он ворвался в его стерильное пространство, как запах хлеба в морг.
И тут он почувствовал.
Это был не запах. Это было что-то под кожей. Примитивный, животный сигнал, вспышка в темноте подкорки. Плотское, мгновенное признание. Женщина. Молодая. Податливая в своей дрожи. И в этой дрожи была не только слабость. Была какая-то чертовски раздражающая жизненность.
«Что за…? Нет. Не это. Только не эта тупая, животная химия. Эти шлюхи все на один манер — дрожат, потом лезут, потом торгуются. Она ничем не лучше. Мельче других, может быть. Глупее. И пахнет… (он мысленно искал самое оскорбительное сравнение) пахнет какой-то дешёвой надеждой. Как молоко. Отвратительно.»
Но его тело, предательское и тупое, уже откликнулось. Сжатием внизу живота. Мгновенным, инстинктивным расчетом расстояния, чтобы прижать, чтобы сломать эту дерзкую осанку, чтобы заставить этот взгляд потухнуть и наполниться чем-то другим. Желанием. Страхом желания.
Мысль Марка, яростная, обращенная внутрь себя резала как лезвие: «Тварь. Ты тоже из этой породы. Думала, твоя «принципиальность» тебя выделит? Она просто делает игру интереснее. Я сломаю тебя не как сотрудницу. Я сотру тебя как женщину. Докажу тебе и этому мерзкому куску плоти во мне, что ты — пустое место. Красивая, тёплая, живая оболочка над абсолютным ничто.»
Это осознание — что его собственная плоть посмела отозваться на эту «дрожащую мышь» — воспламенило в нём такую чистую, такую кристальную ярость, что он едва не схватил её за подбородок, чтобы сразу, сейчас, начать процесс уничтожения. Он ненавидел её в этот момент. Ненавидел до тошноты. Но больше всего он ненавидел ту часть себя, которая отозвалась.
«Я превращу тебя в голый нерв. Буду дотрагиваться до тебя взглядом, пока ты не начнёшь скулить. А потом плюну на тебя и зашвырну в ту самую грязь, из которой ты выползла. И буду получать от этого такое же простое, животное удовольствие, какую ты сейчас вызвала во мне. Заткну эту пасть. Заткну эту... эту чертову щель в моём контроле.»
Он продолжил свою тираду, но теперь это был не просто холодный расчёт. Это была месть. Месть ей за то, что она есть. И месть себе — за миг слабости.
Он отступил на шаг, давая ей вдохнуть. Его собственная грудь была сжата тисками ярости. Воздух пах теперь не только кедром и властью. Он пах вызовом. И кровью будущей охоты.