— Марк… — наконец прошептала она, её голос был осипшим, нос заложен. — Можно спросить ещё об одном? О самом… главном? О том, что тебя сломало?
Он замолчал. Настолько долго, что она уже испугалась, что зашла слишком далеко, переступила какую-то невидимую, но священную черту. Его тело под ней стало неподвижным, каменным.
—Тая… маленькая моя… — наконец выдавил он. Голос его был хриплым, сорванным, будто слова рвали ему горло изнутри, царапали его. — Блядь… Это… пиздец как больно. Но… я расскажу. Не хочу, чтобы между нами были тени или недоговорённости. Я хочу, чтобы ты знала меня всего. Даже самое чёрное. У меня… была жена.
Тая замерла, перестав дышать. Она знала, что что-то такое было, чувствовала это каждой клеточкой, но услышать это вслух…
—Ты… любил её?
—Нет. Это была… ошибка. Глупость. Мимолётный секс на корпоративе. Одна ночь. Она забеременела. Потом, уже позже, призналась — специально. Рассчитала всё. Потому что у меня уже тогда были виды на серьёзный бизнес, первые крупные деньги, перспективы. Это было четыре года назад. Я был другим. Моложе. Глупее. Может, в чём-то… добрее. Моя империя только-только начинала становиться на ноги, это был самый трудный, самый рискованный период. И эта… — он выругался с такой немой, леденящей ненавистью, что Тая вздрогнула всем телом, — эта мразь, мало того что подстроила беременность, так ещё… подвернулся «выгодный» случай. Мой главный конкурент того времени подкупил её. Дал ей больше, чем тогда было у меня. Она выкрала у меня цифры, пароли, списки клиентов… всё. Всё, что было ценное. И сбежала с ним. Продала меня, как последняя шлюха продаёт своего клиента. Без тени сомнения.
— Марк… — её голос дрогнул от боли и сострадания, которые она чувствовала к нему, к тому, прежнему, ещё не окаменевшему Марку. — А ребёнок… У тебя… есть ребёнок? Где он?
И тут он сломался. Полностью. Без остатка. Тяжёлая, некрасивая, мужская слеза выкатилась из его закрытого глаза и затерялась в её волосах. Его тело под ней содрогнулось, как от удара током.
— Она… сделала аборт. На большом сроке. На пятом месяце. Когда он уже… когда он уже шевелился, слышал её голос, мой голос… Она его убила. Просто так. За деньги. Убила меня вместе с ним. Мне… была не нужна она. Ни капли. С самого начала. Но ребёнка… я ждал… Я разговаривал с ним, понимаешь? Глупо, по-идиотски, но… я так его ждал, Тая… Я так его хотел…
Его голос сорвался в беззвучный шёпот. Он сжал её так, что ей стало физически больно, пряча своё лицо в её шее, в её волосах. Как тот тринадцатилетний мальчик, который потерял всё в один день. Только сейчас он терял это во второй раз, проживая эту боль заново, но уже не в одиночку.
Она прорустила всю его боль через себя. Обнимала его огромную, трясущуюся голову, целовала его в висок, в мокрые от слёз ресницы, шептала бессвязные, утешительные слова: «Я здесь… Я с тобой… Всё прошло… Я никуда не денусь…Я не предам». Она держала его, этого сломленного, разбитого титана, и впервые по-настоящему, до самого дна, увидела и прочувствовала ту бездонную пропасть горя, предательства и боли, из которой он своими руками, с помощью друзей, выковал себе новую, стальную, непробиваемую душу. Он залил эти раны не слезами, а холодной, всеотрицающей силой, ненавистью к миру и железной волей. И сейчас эта плотина прорвалась. Только из-за неё. Из-за её прикосновения, её вопроса, её присутствия.
Они лежали, пока его дыхание не выровнялось, пока последняя дрожь не ушла из его тела. Вечер уже густел за окнами, дождь усиливался, но в комнате было тепло и безопасно от огня в камине и от тепла их тел.
— Маарк… — снова начала она, очень осторожно, боясь разрушить хрупкое перемирие, которое они только что заключили с его прошлым.
— Знаю, маленькая, — его голос был хриплым, измотанным, но спокойным.
— Нам… надо вернуться. В город, - шептала Тая.
— Знаю.
— Мне нужно объясниться с Андреем. Лично. Глаза в глаза. Он не виноват… а я… я чувствую себя последней дрянью. Я поступила некрасиво. Я втянула их в этот ужас.
— Я знаю, — сказал он, и в его голосе вновь, как по привычке, зазвучала знакомая, властная, стальная нота. — И я понимаю. Но я не хочу, чтобы ты с ним виделась. Я сам всё улажу. Скажу ему…
— Нет, Марк! — она отстранилась, села, чтобы видеть его глаза. Они были суровыми и жёсткими. — Я. Это я должна. Это моя ответственность. Моя вина. Я должна посмотреть ему в глаза и сказать всё. Сама. Иначе я не смогу с этим жить. И с тобой — тоже.