Он зарычал, сел, его лицо на секунду исказила знакомая, опасная злоба. Он начал сыпать оскорблениями в адрес «этого ничтожного сопляка», «маменькиного сынка», «недостойного даже её взгляда», но она не отступала. Она смотрела на него прямо, твёрдо, не мигая, и её маленькое, хрупкое тело было полно непоколебимой решимости.
— Тая, я надеюсь ты уже про свадьбу забыла? — буркнул Марк.
— Глупый...какая к чёрту свадьба, — выдохнула она и сама рассмеялась, снимая последние остатки напряжения, которое висело между ними. Она увидела, как по его лицу, медленно, как первые лучи солнца после долгой, холодной ночи, разлилось чистое, безудержное, всепоглощающее облегчение. Оно смыло остатки гнева, усталости, боли. Он даже улыбнулся — коротко, по-мальчишески, искренне счастливо.
Он потянул её к себе, прижал лоб к её лбу. Его дыхание было тёплым на её лице.
—Тая, ты теперь моя. По праву завоевания, по праву крови, по праву… чего-то большего. И свадебное платье… ты будешь примерять только на нашу свадьбу. Когда я сделаю тебя своей не из-за страсти или боли, а по....— Марк замялся, не сумев выдавить это слово из себя, и не потому, что не любил, а потому, что боялся —...настоящей.
Она ничего не ответила. Просто закрыла глаза, позволяя этим невозможным, прекрасным, пугающим словам проникнуть в самое нутро, согревая её изнутри, заполняя все пустоты, которые были в её душе последние три года.
— Это будет завтра, — объявил он, и в его голосе вновь зазвучал привычный, командный, уверенный тон. — А сейчас… у нас есть целый вечер. И я не намерен тратить его на разговоры о прошлом.
Он схватил её, закинул через плечо, как добычу, и потащил наверх, к их постели, игнорируя её визги, смех и шлепки по своей спине, которые становились всё слабее по мере приближения к спальне.
В спальне он не торопился. Он усадил её на край кровати и встал перед ней на колени. Этот жест — могущественный Марк Орлов на коленях — по-прежнему заставлял её замирать. Его руки легли на её бёдра, большие, тёплые.
— Сегодня всё будет иначе, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Сегодня я буду слушать твоё тело. Каждый его шёпот. И ты… ты будешь отдавать мне всё. Не потому что я заставлю. А потому что захочешь. Поняла?
Она кивнула, не в силах отвести взгляд. Он медленно стянул с неё футболку. Потом развязал шнурок на её спортивных штанах и стянул их вместе с трусами. Она сидела перед ним обнажённая, чувствуя, как под его взглядом кожа горит. Но в его глазах не было оценки — было благоговение.
— Боже, какая ты… — выдохнул он, и его голос дрогнул. Его руки скользнули по её бокам, ладони обожгли кожу. Он наклонился и прильнул губами к её ключице. Потом ниже. К грудям. Он не набрасывался жадно, как утром. Он изучал. Касался языком каждого ребра, каждой родинки. Его губы обхватили сосок, и он начал сосать его медленно, глубоко, заставляя её выгибаться и тихо стонать. Одной рукой он ласкал другую грудь, пальцы выкручивали сосок, посылая острые, сладкие разряды прямо в низ живота.
Потом его губы поползли ниже. По животу. Он целовал её пупок, провёл языком по линии бикини. Она замерла, чувствуя, как всё внутри сжимается в ожидании. Он раздвинул её ноги шире, устроившись между ними.
— Не прячься от меня, — прошептал он, и его дыхание обожгло самую чувствительную кожу. — Я хочу видеть всю. Каждую частичку.
И он начал. Сначала просто дыханием. Потом — лёгкими, едва ощутимыми поцелуями на внутренней стороне бёдер. Она дрожала, её пальцы вцепились в покрывало. Когда его язык, широкий и горячий, наконец коснулся её, она вскрикнула. Не от неожиданности. От невыносимой нежности.
Он не торопился. Он ласкал её языком, как будто перед ним был редкий, изысканный плод. Он водил им медленно, кругами, находил её клитор и сосредотачивался на нём — нежно, потом настойчивее. Его пальцы скользнули ниже, чтобы раздвинуть её ещё больше, и один, скользкий от её соков, вошёл внутрь. Неглубоко, но достаточно, чтобы она почувствовала заполненность.
— Марк… — простонала она, запрокидывая голову. Её тело уже теряло контроль, откликаясь на каждый его точный приём.
— Всё для тебя, маленькая, — прохрипел он прямо ей в кожу. — Кончай на моём языке. Дай мне всё.
Он добавил ещё один палец, осторожно растягивая её, готовя, и удвоил усилия языком. Его движения стали быстрее, точнее, беспощаднее в своей эффективности. Он знал, что делает. Чувствовал, как она натягивается, как её бёдра начинают мелко подрагивать. Когда волна накрыла её, это было не взрывом, а долгим, глубоким, пронизывающим всю её суть спазмом. Она закричала, сдавленно, беззвучно, её тело выгнулось дугой, а он не отпускал её, пил её, пока последние судороги не отступили.