— Блядь… что же я натворил… Маленькая, прости, я конченный урод, я её совсем порвал, тебе же больно… — его голос сорвался на шёпот.
И он, не раздумывая, снова опустился между её ног и начал слизывать её кровь своими губами. Нежно. Почти с религиозным трепетом, как будто вкушал не боль и не позор, а священную сущность их союза, печать, которую они поставили друг на друге. Она лежала, не в силах пошевелиться, наблюдая за этим шокирующим, самым интимным актом поклонения. Этот всесильный, страшный, властный Марк Орлов, на коленях перед ней, пил её боль, её жертву, её самую сокровенную, хрупкую суть. И в этот момент она поняла, что он её. Полностью. И она — его. Навсегда. Какая-то внутренняя стена окончательно рухнула. В этом жесте было всё — и прощение, и принятие, и безграничная, родившаяся в муках нежность.
Потом они просто укрылись, не вставая. Прижались друг к другу, кожа к коже, потные, липкие, пахнущие сексом, слезами и друг другом. И начали болтать. Обо всём на свете. Смешные, нелепые истории из детства: как она в шесть лет выпала из лодки на пруду и чуть не утонула, а её спас старый рыбак, а он в тринадцать— украл у директора детдома портфель с важными документами и закопал его в огороде, а потом три дня делал вид, что помогает искать. Глупые, наивные мечты: она хотела разводить орхидеи в огромной оранжерее, а он — купить свой остров и запретить там Wi-Fi, чтобы никто не мог его найти. Страхи: она боялась высоты, темноты в чужом месте и остаться одной навсегда, он — тишины (потому что в тишине слышны голоса прошлого) и… потерять её. Просто произнести это вслух заставило его сжать её ещё сильнее.
Они говорили до тех пор, пока слова не начали путаться, сливаться, а веки не стали тяжелеть, смыкаясь сами собой под убаюкивающий шум дождя за окном.
Он обнял её последний раз перед сном, притянул так близко, как только мог, а она уткнулась носом в его шею, втягивая его запах — кожи, мыла, чего-то неуловимо мужского, сильного и своего. И они уснули. Сладко. Глубоко. В полной, безоговорочной, первобытной безопасности объятий друг друга.
Они не догадывались, не могли даже предположить, что эта идиллия, этот хрупкий, прекрасный, только что родившийся мирок в доме над заливом — их последняя спокойная ночь. Что завтра солнце взойдёт над другим миром. Миром, где их едва зародившейся, хрустальной связи между двумя одинокими, израненными душами, нашедшими друг друга в кромешной тьме, предстоит выдержать не физическое испытание, а что-то гораздо более опасное и коварное.
Глава 16. ПОРОГ
Утро не наступило. Оно вползло в спальню дома на заливе тихой, серой волной беспокойства. Свет за окном был не золотым, а свинцовым, тяжёлым, обещающим не день, а испытание. Тая открыла глаза не от солнечного луча, а от пустоты. Место за её спиной, где всю ночь грело его тело, было холодным. Она повернулась и застыла.
Марк сидел на краю кровати, его могучая спина, обычно такая прямая и неприступная, была сгорблена под невидимой тяжестью. Он смотрел в окно, где залив бушевал чёрной, пенящейся водой, и в его неподвижной позе читалась такая глубокая, безысходная тоска, что у Таи сжалось сердце.
— Марк? — её голос прозвучал тихо, как шёпот в гробнице.
Он вздрогнул,словно его выдернули из иного, страшного мира. Медленно, с неохотой, повернул голову. Его лицо в сером свете было пепельным, а глаза… В этих стальных, всегда таких уверенных глазах, плавала настоящая, животная тревога. Та, что не поддаётся контролю.
— Не спал, — проскрипел он, и голос его был сухим и хриплым, будто он всю ночь кричал в подушку. — Сука, как будто на душе кто-то в сапогах топчется. Скребёт, Тая. Скребёт когтями.
Она поднялась, подползла к нему сзади, обвила его руками, прижалась лицом к его обнажённой спине, к тёплой коже, под которой чувствовалось напряжение каждого мускула, каждой связки. Она целовала его лопатку, плечо, пытаясь растопить этот лёд.
— Что такое? Скажи.
Он схватил её руки, прижал их к своей груди, где сердце билось тревожно, неровно, как у загнанного зверя.
— Маленькая, — выдохнул он, и в этом слове была вся его немыслимая, всепоглощающая слабость. — Я бы… Блядь, я бы тебя отсюда никогда не выпускал. Навеки запер бы. Выбросил бы ключ в этот залив. Сделал бы эти стены нашим целым миром. Пиздец, как же мне не хочется переступать этот порог. Как будто за ним… всё кончается.
Она молчала, слушая этот стук — его личный метроном страха. Потом, оторвавшись, посмотрела ему в профиль. Его резкий, сильный подбородок был напряжён, губы сжаты.
— Марк Орлов, — сказала она, чётко и ясно, заставляя его встрепенуться. — Ты меня любишь?