Он замер. Совершенно. Прекратил дышать. Превратился в статую. Потом медленно, с невероятным трудом, повернулся к ней всем телом. Его лицо было искажено такой бурей противоречивых чувств, что в нём не осталось ничего от того холодного титана, которого все боялись. Только изумление, дикая, немыслимая радость и… древний, всесокрушающий страх. Он открыл рот. Ничего не вышло. Слово, которое он похоронил в себе двадцать лет назад, застряло в горле мертвецом.
Но его руки сами нашли её лицо. Огромные ладони, нежные и неуклюжие, взяли его, как самую хрупкую драгоценность. Его большие пальцы, шершавые, провели по её скулам, по линии бровей, по дрожащим губам. Он смотрел на неё так, будто видел перед собой чудо и призрак одновременно. Потом он просто притянул её. Вжал в себя с такой силой, что у неё хрустнули рёбра, а дыхание спёрлось. Он не целовал её. Он прижимал к себе, целуя её волосы, её лоб, её закрытые веки, вжимая в свою кожу, будто пытаясь вобрать в себя, спрятать от всего мира. И в этом сокрушительном, немом объятии, в этой дрожи его могучего тела было больше любви, чем во всех поэмах мира. Она поняла. По этому молчанию, по этому взгляду, полному обожания и ужаса. Она всё поняла без слов.
---
Их утро было лишено плоти. Оно было соткано из души. Из медленных, осознанных движений, из прикосновений, которые были не требованием, а просьбой, не захватом, а дарением. Он вёл её в душ, и они стояли под горячими струями, просто обнявшись, как двое детей, заблудившихся в тёмном лесу и нашедших друг друга. Он мыл её волосы, медленно, методично, с сосредоточенностью сапёра, разминирующего бомбу, а потом прижимал её к себе сзади, целуя в мокрый завиток на шее, и его тело дрожало.
— Чёртово предчувствие, — прошептал он ей прямо в ухо, и голос его сорвался. — Как будто я смотрю на тебя в последний раз. Как нож в живот. Держи меня, Тая. Не отпускай, а то развалюсь.
Она обернулась в его объятиях,взяла его мокрое, измученное лицо в ладони. Вода стекала с их ресниц, как слёзы.
—
Я с тобой, Марк. Я твоя. Никуда не денусь. Никогда не предам. Ни за что на свете. Ты — моё небо, моя земля и воздух, которым я дышу. Всё. Только ты. Запомни это навсегда.
В спальне, пока он натягивал джинсы, она подошла к нему босиком. Взяла его за руки, заставила опустить взгляд. И посмотрела ему прямо в глаза. Глаза её были огромными, прозрачными, как горные озёра, и в них не было ни тени лжи, ни игры, ни сомнения.
— Марк.
— Что, маленькая? — его голос был хриплым.
— Я люблю тебя.
Он отпрянул. Как от удара током. Сделал шаг назад, наткнулся на комод, и хрустальная ваза на нём зазвенела. Его глаза стали огромными. В них промелькнуло непонимание, шок, потом — неверие, а затем… Затем они вспыхнули. Так ярко, так ослепительно, что она на мгновение ослепла. Его лицо, всегда собранное в суровую маску, начало распадаться. Углы губ задрожали, потом растянулись в дикую, счастливую, почти болезненную улыбку. И он рассмеялся. Это был не смех. Это был взрыв души. Звук, вырвавшийся из самой глубины его израненного существа вместе со слезами, которые тут же хлынули по его щекам, оставляя блестящие дорожки.
— Ты… ты… — он не мог выговорить, захлёбываясь смехом и рыданиями. Он схватил её, поднял высоко-высоко, к потолку, закружил так, что у неё закружилась голова, и ревел, и кричал: — ЛЮБИШЬ! ТЫ МЕНЯ, БЛЯДЬ, ЛЮБИШЬ! БОЖЕ… Я… Я САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ УРОД НА ЭТОЙ ГРЕБАНОЙ ЗЕМЛЕ! Я ДОЖДАЛСЯ! СЛЫШИТЕ, ВСЕ МОИ ЧЕРТИ, Я ДОЖДАЛСЯ!
Он целовал её лицо, её шею, её руки, повторяя её имя как мантру, его счастье было таким огромным, таким вселенским, что, казалось, переполняло комнату, выплёскивалось в окна, гасило бурю в заливе.
— Она меня любит, Тая… — он прижимал её к себе, и его голос был полон изумления. — Мне больше ничего не нужно. Только ты. До конца.
— Вот прям только я? — она улыбнулась сквозь слёзы, играя, пытаясь вернуть его к реальности. — Я же тебе кучу хлопот доставляю… ммм? Непутёвая.
Он притянул её к себе,приглушил свой смех, и его голос стал низким, серьёзным, проникновенным до боли.
— Маленькая моя. Заноза вредная. В самое сердце. До самой смерти. До моего последнего вздоха. Хочу встречать твои первые седые волосы и целовать их. Хочу видеть морщинки у твоих глаз и помнить, над чем ты смеялась. Нянчить наших детей. Качать наших внуков. И умереть как в той дурацкой сказке — в один день с тобой. Чтобы не пришлось жить ни секунды в мире, где тебя нет.