---
Квартира Андрея. Несколькими часами ранее. Склеп.
— Сыночек, может, всё-таки заявление напишем? — голос матери висел в воздухе тонкой, дрожащей ниточкой бессилия. — Посмотри на себя, родной… Ты же еле на ногах стоишь!
Андрей сидел,сгорбившись, в кресле. Его лицо было сине-багровым полотном жестокости и боли, на котором выделялись только глаза. Не глаза — щёлочки, из которых сочилась холодная, густая, выдержанная годами ненависть. Та самая, что копилась под удобной, социально одобряемой маской «хорошего парня, сына, жениха», и теперь, сорвав все предохранители, выплеснулась наружу, обнажив гнилое нутро.
— Какое заявление, мама? — его голос был тихим, ровным, почти ласковым, и от этого становилось не по себе. — Ты бы видела этих «людей». Это не люди. Это звери в дорогих костюмах, которые купили себе право всё. А Орлов… это вообще не существо. Это демон во плоти. У них вся полиция на подхвате, все суды в кармане. Он меня не просто избил. Он унизил так, как я не думал, что возможно. Показал мне, что я — ничто. Пыль под его каблуком. И её… просто взял. Как вещь в супермаркете. Без спросу.
— Андрюша, оставь… Пожалуйста… Может, это и к лучшему… — мать протянула к нему руку, но он отстранился, будто от прикосновения к гаду. — Девочка хорошая, но… видно, судьба такая… Встретишь другую, получше, добрее…
— Другую? — Андрей медленно, с хрустом в шее, повернул к ней голову. Его губы растянулись в кривую, липкую, мерзостную улыбку, которая не дотягивалась до глаз. — Нет, мамочка. Со мной так не поступают. Меня не унижают безнаказанно. Со мной она не будет — это факт. Она уже испачкана этими деньгами, этой грязью, этим насилием. Но и с ним… — он сделал паузу, смакуя свою мысль, как гурман смакует редкий, изысканный яд. — С ним она тоже не будет. Я устрою всё. Красиво. Тонко. Без шума и пыли. Она мне уже не нужна — потрёпанная, чужая, испорченная. Но я сделаю так, что он смотреть на неё не сможет. Чтобы его тошнило от одного её имени. Чтобы его «великая любовь» превратилась для него в вечный кошмар. Отомщу им обоим. И ему — за физическую боль. И ей — за моральное предательство. Тихо. Элегантно. Как и подобает интеллигентному человеку.
---
Тая, войдя в свою пустую, запылённую за время отсутствия квартиру, где каждый предмет кричал о прошлой, мёртвой жизни, сделала глубокий, дрожащий вдох и набрала номер. Её пальцы плохо слушались.
— Андрей? Это я. Можешь… приехать? Мне нужно поговорить.
Его голос в трубке был удивительно мягким,спокойным, почти прежним.
— Конечно, Тая. Я сейчас. Подожди меня. Я еду.
Он приехал через двадцать минут. Увидев его распухшее, избитое лицо, нос, заклеенный пластырем, и синяки под глазами, её сдавило чувство вины такое острое, такое режущее, что перехватило дыхание и в глазах потемнело.
— Проходи… Садись, пожалуйста. Извини, тут беспорядок, я…
— Ничего страшного, — он улыбнулся, и улыбка эта была неестественно мирной, застывшей, как у куклы. — Может, на прощание… чаю? Для памяти. Как раньше.
Она, почувствовав слабый, обманчивый луч надежды от его спокойного тона, кивнула, ощущая странное облегчение.
— Конечно. Сейчас поставлю.
Пока она возилась на кухне, роняя ложку от дрожи в руках, он, с отточенными движениями опытного мошенника, незаметно вынул из кармана маленький, прозрачный пакетик. В момент, когда она отвернулась к шкафу за чашками, быстрым, точным движением всыпал снотворное в её кружку и аккуратно размешал той же ложкой, следя, чтобы не осталось и намёка на крупинки.
Они сидели за кухонным столом, который внезапно показался ей огромным и пугающим. Она говорила, путалась, слёзы подступали к горлу, превращая слова в бессвязное, жалкое месиво. Она изливала душу: о внезапности, необъяснимости чувств, о своей растерянности, о чудовищной, невыносимой вине, которую ощущает каждой клеткой.
— Я всё понимаю, Тая, — говорил он, и его голос тек, как густой, сладкий сироп, заливая всё вокруг. — Так бывает. Сердцу не прикажешь. Я не держу зла. Честное слово. Давай просто… останемся друзьями. Хорошими, добрыми друзьями. Выпей чаю, успокойся. Всё наладится. Жизнь, она ведь длинная, всё ещё будет.