Он влетел во двор, бросил машину с работающим двигателем и распахнутой настежь дверью, в несколько прыжков, по три ступеньки за раз, взлетел по лестнице, не чувствуя своих ног. Дверь в её квартиру была приоткрыта. Он ворвался внутрь, и его встретила тишина. Не мирная. Гробовая. Предательская. В воздухе витал беспорядок, запах пыли, её духов — сладких, лёгких, родных — и чего-то чужого, мужского одеколона, который врезался в ноздри, как пощёчина, как плевок в душу.
— Тая?! — закричал он, и его голос сорвался, прозвучав дико и незнакомо даже ему самому в этой звенящей тишине. Он ворвался в спальню.
И мир остановился. Перестал вращаться. Замер.
Её кровать. Она лежала на ней, абсолютно голая, как в первый день творения. Белая, хрупкая, прекрасная. Волосы растрёпаны и прилипли ко лбу и щекам, лицо повёрнуто в сторону, веки сомкнуты. Она спала. Или была без сознания. Дышла тихо, ровно. Рядом с ней, в одних трусах, полусидел, облокотившись на подушку, Андрей. На его лице было не выражение боли, стыда, страха или смущения. Было сияющее, откровенное, злобное торжество. Удовлетворение мелкого, ничтожного хищника, который наконец поймал не саму добычу, а лишь смог насрать в её гнездо.
— Тссс, — с наигранной, сладкой, тошнотворной нежностью произнёс Андрей, прикладывая палец к своим перебитым, распухшим губам. — Ты разбудишь. Она устала. Мы… очень хорошо, очень душевно помирились. После таких искренних, таких глубоких извинений она просто вырубилась. От счастья, наверное. Видишь? Совсем моя. Снова. Как и должно было быть.
Что-то в Марке тихо, необратимо, окончательно надломилось. Не хрустнуло. Просто… сломалось. Как хрупкая стеклянная палочка, перегнутая пополам. Он не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как его рука сжалась в кулак, вобрав в себя всю ярость, всю боль, всю разрушенную вселенную. Первый удар пришёлся Андрею прямо в уже разбитый нос — с отвратительным, сочным хрустом ломающегося хряща, с брызгами тёмной, густой крови. Второй — в солнечное сплетение, заставив того согнуться пополам с хриплым, бессильным всхлипом, лишившим воздуха. Марк не видел, не слышал, не думал. Он бил. Снова и снова. Сбивал с ног, пинал, когда тот упал на пол, скорчившись в позе эмбриона. Он бил в живот, в рёбра, в лицо, в пах — везде, куда попадало, с методичной, холодной яростью автомата. В нём не было азарта, не было горячки мести. Было холодное, беззвучное, абсолютное отчаяние, превращающееся в ледяную, кристально ясную целеустремлённость уничтожения. Каждый удар, каждый хруст, каждый стон были немым криком, который выл внутри него, разрывая его изнутри: «ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ЛЮБИТ! ОНА СМОТРЕЛА МНЕ В ГЛАЗА! ОНА ЦЕЛОВАЛА МЕНЯ! ОБНИМАЛА! ОНА БЫЛА МОЕЙ! МОЕЙ! А ТЫ… ТЫ…»
Андрей захлёбывался кровью, пытаясь ползти к выходу, оставляя за собой красный, скользкий след по линолеуму. Марк на мгновение очнулся, словно вышел из транса. Его взгляд, затуманенный красной пеленой безумия, упал на Таю. Она лежала неподвижно, без сознания, грудь едва поднималась в такт тихому дыханию. Потом он увидел её телефон на кровати, рядом с её головой. Открытый вызов. На его имя. В его глазах на секунду вспыхнула дикая, безумная, последняя, отчаянная надежда. «МОЖЕТ, ОНА ПЫТАЛАСЬ ПОЗВОНИТЬ? МОЖЕТ, ЭТО БЫЛ КРИК О ПОМОЩИ? МОЖЕТ, ЕЁ ЗАСТАВИЛИ…» Но тут же, как удар обухом по затылку, пришло осознание, холодное и убийственное: телефон был просто брошен. Она не говорила. Она не кричала. Она… лежала. Рядом с ним. Обнажённая. «Уставшая».
Андрей, хрипя и плюясь кровью, прошипел сквозь разбитые губы, глядя на него снизу вверх с тем же мерзким торжеством:
— Ну что, Орлов? Понравилось шоу?.. Она над тобой здорово посмеялась… Хотела влюбить, отомстить за унижение… Поиграть с большим боссом… А потом… ко мне вернулась. Живи теперь с этим, сволочь…
Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу. Марк заорал — нечеловеческим, животным, раздирающим глотку звуком, в котором была вся его сломленная, разорванная на части душа. Он вцепился в Андрея, тряся его, как тряпку, пригвоздив к полу.
— ВРЁШЬ! ЗАМОЛЧИ, ТВАРЬ! ОНА НЕ ТАКАЯ! — он орал и каждый новый удар теперь был направлен не просто в тело, а в эту ложь, в этот яд, который отравлял его последнюю надежду. — Я ТЕБЯ, УЁБОК, СГНОЮ! ТЕБЯ НИ ОДНО ПРИЛИЧНОЕ МЕСТО В ЭТОМ ГОРОДЕ НЕ ВОЗЬМЁТ! НИ В СТРАНЕ! А ВОЗМОЖНО, И ЗА ЕЁ ПРЕДЕЛАМИ! ТЫ КОНЧЕНЫЙ! СЛЫШИШЬ?!
— Врать? — хрипел Андрей, выплёвывая осколок зуба. — Сам посмотри… Лежит, довольная… Твоя «великая любовь»…