Но Марк уже не слушал. Он отшвырнул его, как пустую, окровавленную оболочку, в угол. Его взгляд снова метнулся к Тае. К телефону. К этой немой, ужасающей картине. И наступила тьма. Окончательная, всепоглощающая, бездонная. Свет погас. Надежда умерла. Он обернулся, посмотрел на окровавленное, хрипящее, но всё ещё дышащее тело в углу, которое уже не было угрозой, а было просто куском мяса, и… развернулся. Не к Тае. От неё. Выбежал из квартиры. Сорвался с лестницы, чуть не упав с разбега. В машину. Завёл. Рывок с места, рвущий резину.
---
Марк. Дорога от неё. Падение в бездну.
Первые минуты — это был просто рефлекс. Тело вело машину по знакомой дороге, а сознание было выжженной, пустой пустыней, где не было ни мысли, ни чувства, только гулкая, звенящая пустота. Потом, когда городские улицы сменились загородной трассой, когда по лобовому стеклу забарабанили первые тяжёлые, настойчивые капли осеннего дождя, в эту пустыню пришла боль. Не острая. Тупая, глухая, разрывающая, как будто кто-то взял его внутренности и медленно, с хрустом, выворачивал их наизнанку. Она поднялась из самого нутра, из той чёрной дыры, которая образовалась на месте того, что он ещё утром называл душой, сердцем, смыслом.
Она заполнила всё. Каждый мускул, каждую клетку, каждую извилину мозга. Он ехал, и слёзы текли по его лицу непрерывным, горячим потоком, смешиваясь с дождём на щеках, капая на руки, судорожно сжимающие руль. Он не пытался их остановить. Зачем? Для кого?
«ТЫ ЛЮБИШЬ? — его мысли вылились наружу, в тихий, хриплый шёпот, который был громче любого крика в реве двигателя и воя ветра. — НЕ ПРЕДАШЬ? ТЫ — ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! ВСЁ, ЧТО КОГДА-ЛИБО БЫЛО… И ВСЁ, ЧТО БУДЕТ… ВРЁШЬ, БЛЯДЬ! ВСЁ ЛОЖЬ! КАК И ОНА! КАК И ВСЕ ОНИ, СУКИ! ВСЕ ОБМАНЫВАЮТ! ВСЕ ПРЕДАЮТ! Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ… ДОЛЖЕН БЫЛ ПОМНИТЬ… НИКОМУ НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ… НИКОГДА…»
Боль была теперь не эмоциональной. Физической, осязаемой. Как будто кто-то взял его грудную клетку и медленно, с хрустом, разламывал её пополам, вырывая ещё бьющееся, окровавленное, кричащее от боли сердце. Образы стояли перед глазами, накладываясь друг на друга, не давая дышать: её улыбка за завтраком, когда она протянула ему кусок хлеба с мёдом. Её слова «Я люблю тебя», сказанные так тихо, так искренне, что, казалось, от них дрожал воздух в комнате. И тут же, накладываясь, как два кадра на одной плёнке, — мерзкая, грязная, отвратительная картина в спальне. Её обнажённое, безвольное, прекрасное тело. Рядом — он. Его руки. Его торжествующая, гадкая улыбка.
Слова Андрея звенели в ушах, смешиваясь с её утренним признанием, создавая чудовищный, невыносимый диссонаанс. «Хотела влюбить, отомстить за унижение». Ложь? Правда? В этот момент какая разница, если перед глазами — один и тот же образ: её наготу разделил с другим. Его мир, который он начал строить вокруг неё за эти сутки — хрупкий, сияющий, единственно ценный мир, где было солнце, тепло, смысл и будущее, — рухнул в одно мгновение. Не просто рассыпался. Взорвался изнутри, похоронив его под тоннами боли, стыда, обломков иллюзий и самоуважения. Не осталось ничего. Ни силы, которой он так гордился и которая оказалась бесполезной. Ни ярости, которая двигала им всю жизнь и которая теперь выгорела дотла. Ни холодного расчёта, который всегда выручал. Только вселенская, чёрная, беззвёздная пустота. И боль. Такая острая, такая всеобъемлющая, такая убийственная, что продолжать дышать с ней было невозможно. Жить — тем более. Каждый вдох был пыткой. Каждое биение сердца — напоминанием о предательстве.
Инстинктивно, не думая, он свернул с трассы на знакомый разбитый съезд. Сюда, в эту промзону, когда-то давно привозили «разбираться». Здесь были заброшенные цеха, обветшалые склады с выбитыми стёклами, похожие на черепа мертвых великанов. Дорога превратилась в колею, машину бросало на ямах, но он не сбавлял хода. Его взгляд, остекленевший и пустой, выхватил в свете фар то, что искало его подсознание. Торцевая стена старого кирпичного цеха. Массивная. Слепая. С облупившейся штукатуркой и ржавой арматурой, торчащей, как рёбра. Бетонный фундамент у её подножья. Идеальная, прочная, неподвижная точка конца.
Мысль пришла ясная, холодная и простая, как математическая формула. Стена не отступит. Стена не обманет. Стена положит конец этой боли. Раз и навсегда.
Он не сбросил скорость. Наоборот. Его нога, холодная и онемевшая, с последней, финальной, абсолютной решимостью вдавила педаль газа до самого пола, до упора. Машина взревела, рванув вперёд по лужам и щебню, превратившись в снаряд, в молот, в таран собственной судьбы. Он отпустил руль. Руки упали на колени. Он смотрел прямо перед собой на быстро приближающуюся, неровную кирпичную кладку, и его лицо в свете фар было абсолютно спокойным. Пустым от всего. От боли. От ярости. От воспоминаний. От надежды. Оставалось только одно. Имя. Одно-единственное имя на этой земле, которое что-то ещё значило.