— Тая… — прошептал он в последний раз, губами, которые больше никогда не произнесут ни слова, не коснутся ничьей кожи. И это имя было не проклятием. Не упрёком. Не обвинением. Оно было прощанием. И прощением. Ей. Себе. Всей этой проклятой, прекрасной, разбивающей сердца жизни.
«Ауди» на полном, бешеном ходу, не снижая скорости, врезалась в бетонное основание стены чуть левее центра.
Звук удара был коротким, сухим и страшным — глухой, сокрушительный удар, звон бьющегося стекла, скрежет рвущегося металла, хруст ломающихся пластика и костей, слившиеся в один мгновенный, оглушительный аккорд разрушения. Капот сложился гармошкой, мгновенно вжавшись до самой перегородки салона. Лобовое стекло превратилось в паутину белых трещин, а потом осыпалось внутрь тысячью осколков. Подушки безопасности выстрелили с резким хлопком и тут же обвисли, бесполезные против такой силы.
Потом наступила тишина. Глубокая, оглушительная. Прерываемая только шипением разорванных патрубков, редким потрескиванием остывающего металла и монотонным стуком дождя по крыше смятого автомобиля. Фары одной погасли, разбитые, из второй пробивался тусклый, косой луч, освещавший облако пыли и пара, медленно поднимавшееся к тёмному, безразличному небу.
---
Мир вернулся к Тае не светом, а адской, раскалывающей череп болью. Не пульсацией, а настоящими ударами тяжелого молота по вискам, каждый из которых отдавался тошнотворной волной от желудка к горлу. Во рту стоял тошнотворный, сладковато-гнилостный привкус – не просто перегара, а чего-то чужого, отталкивающего, как будто ее насильно кормили пеплом. Каждое движение отзывалось в теле глубокой, костной ломотой, будто ее всю ночь тащили по бетону. Стоны застряли в горле комом. Она инстинктивно потянулась, и холодное, сырое на ощупь одеяло соскользнуло с обнаженного плеча. Ледяная волна, острее ножа, пронзила кожу, заставив все мышцы судорожно сократиться. От этого спазма она в ужасе распахнула глаза.
Осознание накатило медленно, как черная, маслянистая волна. Она лежала абсолютно голая на холодной простыне. Это знание вонзилось в мозг лезвием паники. В комнате царил не просто беспорядок – настоящий хаос разрушения. Перевернутый журнальный столик, осколки хрустальной вазы, сверкающие, как осколки льда, на полу. Бутылки, валяющиеся, как павшие солдаты. Ее платье – то самое, черное, шелковое – висело на торшере, будто повешенный призрак. И вон те пятна на светлом паркете… Темные, бурые, отдающие медным запахом крови, который теперь пробивался сквозь алкогольный туман в ее сознании.
И в эпицентре этого апокалипсиса, прислонившись к стене, сидел Андрей. Но это была лишь жуткая пародия на того человека, которого она знала. Его лицо превратилось в опухшую, изуродованную маску. Сплошной фреской из сине-багровых синяков, рваных ссадин и запекшейся крови, которая черными ручьями стекала на воротник рубашки. Один глаз полностью заплыл, превратившись в узкую, воспаленную щель. Второй, стеклянный и невероятно живой от безумия, смотрел прямо на нее. Он сидел, сплевывая на паркет алые, вязкие сгустки, и при этом издавал звук — тихий, прерывистый, булькающий хрип. Это не был смех. Это был звук лопающегося в грязи пузыря, звук окончательной внутренней гнили.
— Что… что происходит?! — ее собственный голос сорвался не с криком, а с пронзительного, истеричного визга, в котором сплелись ужас, отвращение и полная потеря почвы под ногами. Она судорожно, с безумной силой натянула на себя одеяло, пытаясь укрыться, спрятаться, исчезнуть. Ее глаза, широко распахнутые от шока, метались по комнате, выхватывая ужас за ужасом. — Андрей?! БОЖЕ МОЙ, ПОСМОТРИ НА СЕБЯ! Ты меня… ты… ИЗНАСИЛОВАЛ?! — Последнее слово вылетело шепотом, полным такого омерзения, что ее снова затрясло. — Что с тобой случилось?! Что ты НАДЕЛАЛ?!
— Я к тебе пальцем не прикоснулся, — его голос был похож на скрежет ржавой пилы по кости, на бульканье в забитой канализации. Каждое слово давалось ему с мукой, сквозь хрип и кровь. — Ты мне противна до физической тошноты. Лежать с тобой, из-под этого выродка? Мне осточертело, Тая, до белого каления, до судорог, разыгрывать с тобой эту жалкую пародию! Держаться за ручки, шептать глупости, когда я тебя ТРАХАТЬ ХОТЕЛ ДО БЕСПАМЯТСТВА! А теперь… — он закашлялся, и его тело согнулось в мучительном спазме, на пол выплеснулась новая порция алой слизи. Когда он поднял голову, в его единственном глазе плясали демоны. — …теперь ты конченая. Никому не нужная грязь. Просроченная дрянь, которую выкинули на помойку. А твой Орлов… твой драгоценный, непогрешимый Марк… он ВСЁ ВИДЕЛ. Каждый кадр. Как ты тут валяешься, голая, «уставшая» после веселья. И он НИКОГДА-НИКОГДА-НИКОГДА тебе не поверит. Ни одному твоему слову. Ты взяла и раздавила мою жизнь, как таракана. А я… я просто сравнял с землей вашу. Сожгу её до тла. Я посадил между вами такую черную дыру, из которой вам никогда не выбраться. Будьте вы оба ПРОКЛЯТЫ. СГНИЕТЕ В ОДИНОЧЕСТВЕ.