— ЕДУ. СЕЙЧАС ЖЕ, — бросил Егор одним словом, которое разорвало ему горло, выжгло душу дотла и бросило в ледяную пустоту. И кинул трубку об стену. Она ударилась, взорвалась с сухим хрустом веером блестящих, острых, как бритва, осколков, разлетелась по потёртому линолеуму, как хрустальный, смертельный дождь. Но он уже не видел этого. Не слышал. Он не видел ничего, кроме одного лица. Наглого, улыбчивого, озорного, родного. Лица Марка. И за ним, за этой улыбкой — бесконечную, слепую, глухую, непробиваемо чёрную, холодную стену, которая теперь навсегда встала между ними, отрезав прошлое от возможного будущего.
---
Димон ворвался в квартиру Таи, дверь была не заперта — приоткрыта настежь, как зияющая, немая рана. И ещё с лестничной клетки, за два пролёта, сквозь шум крови в ушах, он услышал ТОТ звук. Не плач. Не истерика. А пронзительный, раздирающий душу на клочки, животный, первобытный вой. Звук, который рождается не в горле, а в самой глубине разорванного на части, растоптанного существа, когда боль превышает все возможные пороги. Вой, от которого кровь стынет в жилах, а по спине и рукам бегут ледяные, противные мурашки, сковывая движения. Он ворвался внутрь, толкнув дверь плечом.
Картина ударила по глазам, по сознанию, по всем чувствам, как удар прикладом по голове. Она металась посреди маленькой, уютной когда-то, а теперь разгромленной комнаты — опрокинутый стул, ваза в мелких, сверкающих осколках на полу, разбросанная одежда. Она была почти голая, прикрытая лишь скомканной, сползшей с плеч простынёй, с телом, покрытым гусиной кожей от холода и шока. Но лицо… Лицо было искажено таким абсолютным, космическим горем, такой вселенской, невыносимой болью, что Димон на миг отпрянул, физически ощутив удар в грудь, захлебнувшись этим страшным зрелищем. Это было не человеческое лицо, а маска невыносимых, запредельных страданий, где всё — брови, рот, щёки — было сведено в одну судорожную гримасу агонии.
Увидев его, она бросилась к нему — не бегом, а каким-то спотыкающимся, судорожным, почти падающим движением раненого зверька. Вцепилась в него, в его шею, мёртвой, нечеловеческой, цепкой хваткой утопающего. Её длинные, тонкие пальцы впились в кожу на его шее и плечах, как стальные когти, оставляя белые, а затем красные полосы.
— Дима… Дима, милый, скажи, что это не правда! Скажи! УМОЛЯЮ ТЕБЯ, СКАЖИ, ЧТО ЭТО СОН! СКАЖИ МНЕ ЭТО! СКАЖИ, ЧТО Я ПРОСНУСЬ! — Она выкрикивала слова, которые бились, захлёбывались, тонули в рыданиях, выламывались наружу вместе с надрывными, сухими всхлипами, от которых содрогалось всё её хрупкое тело. Она трясла его, как тонкую, беззащитную ветку в самом сердце урагана, её тело билось в конвульсивной, неконтролируемой дрожи, сотрясаемой внутренними толчками горя. — Не может быть… Он же… Марк… не может… не может такого быть… Не может, Дима, не может! Он же сильный! Он же сегодня… сегодня утром… яичницу жарил… не может…
Он обнял её, прижал к себе всей силой, пытаясь сдержать, обуздать эту бурю, ощущая, как мелко-мелко, как осиновый лист на ветру, дрожит каждое её мышечное волокно. Как её сердце колотится где-то высоко в горле, бешеным, птичьим, испуганным стуком, готовым выпрыгнуть. Его собственное горло сжал тугой, горячий, непроглоченный ком, глаза застилала влажная, предательская пелена. В носу защекотало.
— Не могу, конфетка, — его голос сорвался, надломился на самой высокой ноте, стал чужим, сиплым и беспомощным. — Не могу так сказать. Я не знаю. Знаю только, что надо ехать. Собирайся. Быстрее. Умойся ледяной водой. Очнись. Поехали. Сейчас. Каждая секунда дорога.
Она лишь закивала, судорожно, бессмысленно, и, всхлипывая, с трудом отцепив от него одеревеневшие пальцы, побежала в ванную. Две вечности, длиной в две минуты. Он слышал, как со стуком бьётся вода из крана, как падает что-то на пол. Она умывалась холодной, почти ледяной водой, смотря в запотевшее зеркало на своё заплаканное, опухшее, неузнаваемое, чужое лицо стеклянными, пустыми, выгоревшими глазами, в которых не осталось ничего, кроме дыры в мир, кроме отражения собственного кошмара. Наспех, дрожащими, не слушающимися пальцами, натянула первую попавшуюся одежду — его, марковскую серую толстовку, до смерти, до слёз пахнущую им — его одеколоном, им, и джинсы, даже не обратив вниманиячто не застегнула их на молнию. Одежда висела на ней мешком, болталась, подчёркивая худобу.