Они мчались по ночному, спящему, равнодушному городу, который внезапно, в один миг, стал враждебным, чужим, другим. Огни фонарей были похожи на жёлтые, насмешливые, прищуренные глаза чудовищ. Рекламные щиты — на глумливые гримасы. Дорога, знакомая до каждого столба, вела теперь в неизвестность, в ад, в самое пекло. Тая сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом и ладонью к холодному, почти ледяному стеклу, и беззвучно, одними губами, шептала одно и то же, снова и снова, как заведённая, как отчаянная мантра, как последнее, единственное заклинание, способное что-то изменить: «Марк, живи. Марк, прости. Марк, вернись. Это я виновата. Это всё я. Я знаю. Живи. Пожалуйста, просто живи. Дыши».
---
В холодном, вылизанном до стерильного, бездушного, больничного блеска фойе больницы их уже ждал Егор. Он стоял не один — чуть поодаль, прислонившись к стене, курил, не обращая внимания на запрещающие знаки, офицер в милицейской форме, лицо серьёзное, уставшее, видавшее виды, с тёмными кругами под глазами. Егор заметил их первым. Его лицо было не просто маской — оно было высечено из самого тёмного гранита сдержанной, но клокочущей прямо под поверхностью ярости и такой вселенской, немой боли, что, казалось, он вот-вот рассыплется в пыль от одного неверного движения. Он был тихим, неподвижным, и в этой тишине была мощь приближающейся, сокрушительной грозы.
Тая, мельком увидев его фигуру, сорвалась с места, как отпущенная пружина, бросилась к нему, спотыкаясь о собственные ноги, почти падая, хватая ртом воздух.
—Егор! Скажи, что он живой! Скажи мне это прямо сейчас! Скажи, что он дышит! — её голос был хриплым от крика и слёз, пронзительным и детски-беспомощным.
Он шагнул навстречу, взял её за плечи, крепко, почти до боли, пытаясь остановить эту дикую, судорожную дрожь, которая проходила сквозь его ладони, как электрический разряд, передаваясь ему самому.
—Тихо, Тая. Тихо. Я ничего толком не знаю. Его оперируют. Уже который час. И… — он замолчал, сглотнув, его челюсть напряглась, — шансов, говорят, практически нет. Очень мало. Очень.
Последние слова он выдавил сквозь стиснутые, белые от напряжения зубы, сквозь ком ярости, бессилия и леденящего страха, стоявший комом в горле. И у него самого, у этого железного, несгибаемого, всегда уверенного Егора, голос дрогнул, надломился на самом краю, выдавив наружу всю его уязвимость. Тая издала странный, захлёбывающийся, хриплый звук — не крик, а предсмертный хрип зверька в капкане — и обмякла бы, повисла бы тряпичной, безвольной куклой на его руках, если бы он её не держал, не впивался в неё пальцами, пытаясь удержать и её, и себя, и этот рушащийся, трещащий по швам мир.
Димон подошёл, тяжело ступая, встал рядом, молча, положил свою тяжёлую, тёплую, знакомую руку ей на затылок, на взмокшие волосы, сам не в силах вымолвить ни слова, только губы его беззвучно шевелились. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, как расплавленный свинец, им было трудно дышать. В нём висела тихая, отчаянная молитва, проклятия, брошенные шёпотом в пустоту больничного коридора, в этот запах хлорки и смерти: «Ёбаный этот мир до самого основания… Держись, брат, держись, сука, ты должен… Блядь, как так вышло… Кааааак..???»
— Всё, — прошептал Димон, больше самому себе. Потом оторвался от Таи, сделал два твёрдых шага к Егору и офицеру. Взгляды их встретились — в них была вся их братская, длинная история, вся боль, вся тревога, все немые вопросы. Он крепко, до хруста в костяшках, до побеления суставов, пожал майору руку. Та была влажной и холодной.
— Здорово, Серёга.
Майор Сергей,их старый кореш, со школьных лет, с одной улицы, кивнул коротко. Его лицо, обычно открытое, улыбчивое, сейчас было гранитным, непроницаемым, профессиональным. Только в глубине карих глаз, в морщинках у висков — та же знакомая, усталая боль и беспомощность.
— Здорово, Димон. Держись, брат. Тут всем держаться надо. Сильнее, чем когда-либо.
— Что ты знаешь? Что там, блядь, случилось? — спросил Димон, и в его обычно спокойных, ироничных, насмешливых глазах бушевал самый настоящий, неукротимый шторм, смесь ярости, животного страха и немого, невысказанного вопроса «почему?». — Расскажи всё, что есть. От начала до конца.
Сергей тяжело вздохнул, кивнул на скамейку у стены, в самом углу, под унылым плакатом о вреде курения, где сидели, сгорбившись, съёжившись, четверо испуганных, ещё совсем мальчишек, лет по шестнадцать. Они были бледные, как полотно, испуганные до смерти.
— По словам этих. Вот этих пацанов. Малолетки на запретной промзоне, на том старом заводе, баловались, пивко пили, музыку слушали. И вот… ближе к полуночи, видят то, что видят. Несётся машина Марка. И он… Он целенаправленно, на полном, на запредельном, с ревом ходу едет в глухую, бетонную стену цеха. Прямо в неё. Без торможения. Но в самый последний момент, метра за три… — Майор сделал паузу, тяжёлую, как гиря, висящая на волоске, — в последний миг, влетел колесом в торчащую арматуру, пробил шину. Его крутануло, закрутило на месте, как волчок, и он въехал в стену не лоб в лоб, а пассажирской дверью, скользящим ударом. И только благодаря этой ёбаной лопнувшей шине и вот этим вот пацанам, которые не сосцали, не разбежались, а сразу, трясясь, скорую и ментов вызвали… он сейчас ещё дышит. Ещё бьётся. Пока живой, Димон. Хоть один шанс из миллиона, из миллиарда… но он, блядь, есть. Он есть. Пусть призрачный, пусть на волоске, но он есть.