— Ебать… Ебать… — прошептал Димон, проводя обеими ладонями по лицу, по щетине, будто пытаясь стереть, смыть эту ужасную, чёткую, как в кино, картину, вставшую перед глазами. — Что случилось-то? Почему? Зачем? Тая… Тая, милая, солнышко, что у вас произошло? На Марка это не похоже… Он же боец до мозга костей! До последнего вздоха! Он не ломается! Он не сдаётся никогда! Никогда же!
Тая лишь закачала головой, беззвучно, отчаянно, закрывая лицо руками, как от пощёчины, как от удара. Слёзы текли по её щекам безостановочно, ручьями, оставляя мокрые, тёмные, солёные дорожки на толстовке, впитываясь в ткань. Она смотрела на затоптанный больничный пол и продолжала шептать, шептать, шептать своё бесконечное, замкнутое в круг заклинание вины и отчаяния: «Марк, живи. Марк, прости. Это я виновата. Всё я. Всё из-за меня. Живи, только живи».
— Егор, — тихо, но с такой стальной, не терпящей возражений, командной твёрдостью сказал Димон, не отводя взгляда от его воспалённых глаз. — Уведи её. Пусть ей укол сделают. Её пиздец колбасит. Она тут, на наших глазах, сломается окончательно.
Егор, стиснув челюсти так, что на скулах заиграли жёсткие желваки, молча, коротко кивнул. Он обнял Таю уже не грубо, а с какой-то страшной, обречённой, братской нежностью, почти на руках, полуприподняв, поволок её в сторону, к тускло освещённому посту дежурной медсестры. Голоса за стенкой стихли, через несколько минут он вернулся — уже без Таи.
— Уснула. Укололи. Сидит там, в углу, на стуле, голову на стол положила. Дрожит. Но спит.
— Короче, пацаны, — тихо, почти шёпотом, сказал Сергей, оглядывая пустой коридор. — Шумихи, огласки, прессы вам не надо, я как понимаю. И ему не надо. Дай бог, выкарабкается парень. Молодой, здоровый был… Состава преступления тут, по предварительному, нет — сам въехал. ДТП с тяжкими. Но… я буду в курсе. Держите меня в курсе. Я всё, что могу с моей стороны. Всё. Звони, Димон.
Они молча, без лишних слов, без пафоса, пожали руки — крепко, по-мужски, по-братски, передавая в этом сжатии ладоней всю свою накопленную годами силу, всю поддержку, всю немую клятву стоять друг за друга. Сергей развернулся и зашагал прочь, его тяжёлые, размеренные шаги гулко, как удары молота о наковальню, отдавались в пустом, вымершем, пахнущем лекарствами коридоре. Двое друзей остались одни у закрытых, немых, страшных, вселяющих благоговейный ужас дверей операционной. Часы на стене, большие, круглые, с чёрными стрелками, тикали невыносимо громко, медленно, садистски, отсчитывая последние круги ада. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда превращалась в отдельную пытку ожиданием, каждая минута растягивалась в липкую, удушливую, бесконечную вечность. Внутри у обоих бушевал и клокотал вулкан — из рвущей душу на части боли, из слепой, бессильной, ядреной злости на весь мир, из полного, оглушающего, детского непонимания и самого страшного, леденящего кровь в жилах страха — страха потерять брата. Навсегда. Без возможности что-то исправить.
Через два часа, которые по субъективному ощущению длились как двадцать лет, к ним, шатаясь, как сомнамбула, подошла Тая. Она выглядела чуть собраннее, но это была собранность запрограммированного робота, ходячего мертвеца, в которого вдохнули подобие жизни. Глаза были пустыми, бездонными, как два провала в потусторонний мир, лицо — восковым, безжизненным, серым. Она просто встала рядом, плечом к плечу с Димоном, и тихо, беззвучно, почти без эмоций, плакала, не отрывая мутного взгляда от этой роковой, чужой, неприступной, как врата ада, двери.