— Тая, — не выдержал Егор. Его голос прозвучал резко, сорвавшимся с цепи, как удар кнута по уже израненной спине. — Что случилось, блядь?! Расскажи! Он же чуть не сгорел заживо! Он же на стену, Тая! На стену! Что ты натворила, а?! Что ты такого сделала, что он на такое решился?! Говори же, чёрт тебя побери!
Она снова замотала головой, закрываясь руками, как от ослепительной вспышки, сжимаясь в маленький, жалкий, затравленный комок, издавая жалобный, затравленный, звериный звук где-то между всхлипом и стоном.
— Всё, Егор, ОТЪЕБИСЬ ОТ НЕЁ, Я СКАЗАЛ! — Рявкнул Димон, резко, почти агрессивно вставая между ними, становясь живым, плотным щитом. Его глаза вспыхнули холодным, стальным огнём. — Не видишь, что ли, человек на пределе? На самом краю пропасти? Ещё немного — и она туда прыгнет следом! Не плачь, конфетка, не слушай его, он сам не свой, — его голос смягчился, стал бархатно-хриплым, глухим от усталости, когда он обратился к Тае, обняв её за плечи, притянув к себе. — Успокойся. Тихо. Всё будет. Марк сильный. Он выберется. Он боец, он всегда был бойцом. Ради тебя. Ради нас. Ради будущего, которого ещё не было. Надо просто ждать. Просто быть тут. Дышать за него, если надо. Мы с тобой. Мы вместе.
Они пытались её утешать, говорить пустые, избитые, штампованные, но такие необходимые, такие спасительные сейчас слова обнадёживания, шептать о чуде, о силе Марка, о том, что медицина творит невозможное. А сами внутри, в самой глубине души, чувствовали, как эта тихая, хрупкая, как первый весенний ледок, отчаянная надежда борется, сражается насмерть, врукопашную, с чёрной, липкой, удушающей, всепоглощающей тенью самого плохого, самого окончательного, бесповоротного исхода. Борьба происходила в их душах, в каждом вздохе, в каждом тике проклятых часов.
И вот, после бесконечных, выматывающих душу, выжигающих все чувства четырёх часов, дверь операционной с тихим шипящим звуком РАСПАХНУЛАСЬ.
На пороге стоял хирург. Молодой ещё мужчина, лет тридцати пяти, но с потрясающе, до дрожи в руках, усталыми, глубокими глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе. На его зелёном, немарком халате были пятна — тёмные, бурые, неумолимые, рассказывающие свою ужасную историю. Лицо его ничего не выражало — ни радости, ни горя, ни облегчения. Оно было маской абсолютной профессиональной отстранённости, за которой, однако, угадывалась чудовищная усталость. Он снял шапочку, провел влажной ладонью по взмокшим, тёмным, прилипшим ко лбу волосам. Этот простой, человеческий жест был таким уставшим, таким обречённым, что от него сердце у всех троих упало в ледяную, бездонную пропасть.
Все трое замерли. Застыли, как каменные изваяния. Перестали дышать. Время остановилось, схлопнулось в одну точку перед этой дверью, за которой решалась судьба. Весь мир сузился до этого одного человека в зелёном халате с пятнами, до его губ, которые сейчас должны были произнести приговор или даровать отсрочку.
— Вы… к Марку Орлову, родственники? — спросил врач тихим, профессионально-ровным, безжизненным, но почему-то очень бережным голосом.
Они кивнули, синхронно, как марионетки на одних нитках, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивки, полные немой мольбы. Подошли ближе, сжавшись в один маленький, дрожащий комок страха, ожидания и последней, отчаянной молитвы, обращённой ко всем богам сразу.
Врач посмотрел на них, скользнул внимательным, оценивающим взглядом по их бледным, искажённым мукой лицам, по заплаканным глазам Таи, по стиснутым кулакам парней, и в его глазах, в этих усталых, умных глубинах, что-то дрогнуло. Сломалась какая-то внутренняя, профессиональная перегородка. Он увидел не просто «родственников», а живых, любящих, раздавленных болью людей. Он вздохнул — глубоко, тяжело, со всей невыносимой тяжестью прожитой ночи, со всей ответственностью, — и этот вздох прозвучал в звенящей тишине громче любого крика, любого взрыва, он был полон такой усталой правды, что стало невыносимо страшно.
— Наши… — он начал и сразу поправился, сделав паузу, — врачи сделали всё, что могли. Всё, что от них зависело на сегодняшний день. Всё, на что способна сейчас медицина в этих стенах. Всё.
Тишина стала абсолютной, вакуумной, звенящей, давящей на барабанные перепонки, готовой взорваться от малейшего звука. Она давила на виски, на грудную клетку, вытесняя последний воздух.
— Он жив.
Эти два коротких, простых, святых, волшебных слова обрушились на них, как удар спасительного, живительного воздуха в пересохшие, сжатые ужасом лёгкие утопающего, выброшенного на берег после долгой, смертельной борьбы с океаном. Егор схватился за холодную стену, чтобы не упасть, его колени подкосились, в глазах помутнело. Димон выдохнул со стоном, с хрипом, закрыв глаза, и по его щеке, по грубому, небритому лицу, скатилась первая, тяжёлая, горячая, мужская слеза, которую он даже не пытался скрыть. Тая просто ахнула, рухнув на колени, схватившись руками за грудь, как будто её сердце сейчас вырвется наружу.