— Но… — это «НО», это маленькое, страшное, чёрное слово заставило снова сжаться, заледенеть, превратиться в камень все внутренности, все только что зародившиеся надежды. Оно повисло в воздухе, как гильотина. .
Черепно-мозговая травма тяжелейшей степени, ушиб мозга, диффузное аксональное повреждение, . Лёгкое повреждено, подозрение на разрыв селезёнки, которую удалось сохранить. Он на аппарате ИВЛ, в медикаментозной коме. Ближайшие 72 часа — критические. Каждый час, каждая минута будет на счету. Шансы… есть. Они призрачны, они малы, но они есть. Но мозг… последствия… Мы не можем ничего прогнозировать. Выживет — будет первым чудом. Пока… пока он борется. Тело борется из последних сил. Сила воли… она есть, я чувствую. Но путь очень долгий. Очень.
— Давайте по порядку, — голос хирурга был ровным, как скальпель, и от этого каждое слово врезалось в память навсегда. — Состояние крайне, критически тяжёлое. На самой грани. Множественные переломы: пять рёбер, ключица, таз, бедренная кость, малая берцовая. Это тяжело, но с этим работаем. Внутреннее кровотечение в брюшной полости, которое мы еле-еле, чудом, в последний момент остановили. Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение мозга. По КТ — грубых повреждений мозга, слава Богу, нет.
А теперь самое главное и самое опасное.
Он сделал паузу, давая им подготовиться.
— При ударе лопнуло боковое стекло. Осколок, большой, с ладонь, вошёл в грудную клетку сбоку. Он прошёл в пяти миллиметрах от сердца. Буквально в пяти. Если бы чуть левее… Но он не задел сердце. Он прошёл навылет через левое лёгкое и, что критично, перебил две крупные артерии. Было массивное внутреннее кровотечение в грудную полость. Мы его нашли, остановили, ушили сосуды. Это была самая сложная часть операции. Именно из-за этой потери крови его состояние сейчас критическое, на грани. Он на ИВЛ, в медикаментозной коме, чтобы дать телу шанс на восстановление без лишней нагрузки.
Хирург снял очки и протёр переносицу.
— Первое, что вы должны сделать, когда придёте в себя, — найти и отблагодарить тех, кто вызвал «скорую». Они дали нам тот самый шанс, которого почти не было. Ещё десять минут такого кровотечения в полевых условиях… и мы бы уже не боролись за жизнь, а констатировали. Он выжал из своего тела максимум, а те ребята подарили ему эти минуты. Теперь мы боремся вместе с ним. Ближайшие 72 часа — каждое мгновение на счету. Всё будет зависеть от того, как организм отреагирует, справится ли с последствиями кровопотери, не начнутся ли осложнения. Пока он в руках реаниматологов и… ну, в чьих ещё руки вы верите.
Он говорил долго, сыпал сложными, страшными, чуждыми терминами, как камнями на могилу, но они слышали только главное, самое важное, выхватывая смысл: жив. Но между ним и этим миром, между жизнью и вечной тьмой — тончайшая, дрожащая, как паутина на ветру, нить. Одна-единственная нить. И за неё теперь предстоит бороться всем.
— Когда… когда мы… сможем его увидеть? Хотя бы… — прошептала Тая, первая найдя в себе силы разжать окоченевшие, синие от холода губы. Её голос был тихим, как шелест опавшего, мёртвого листа.
— Не раньше завтрашнего вечера. После восьми. И то — на пять минут, через стекло палаты интенсивной терапии. Сейчас его переводят в реанимационное отделение нейрохирургии, на третий этаж, правое крыло. Там… там будете ждать дальнейших новостей. Дежурный врач подойдёт. Терпения вам. И сил.
Врач кивнул им, коротко, устало, с какой-то почти незаметной, профессиональной жалостью в глазах, и развернулся, его белый халат мелькнул в свете люминесцентных ламп и скрылся в глубине бесконечного, пахнущего антисептиком, йодом и страхом коридора, за той же дверью.
Они остались втроём. Тишина снова накрыла их, опустилась, как тяжёлое, влажное покрывало. Но теперь в ней была не только всепоглощающая боль, ужас и страх. Теперь в ней, сквозь самые глубокие трещины в отчаянии, пробивалась хрупкая, колючая, как первый весенний ледок, но живая, упрямая, цепкая надежда. Та, за которую можно зацепиться.
— Слышишь, Тая? — тихо, очень тихо, почти шёпотом сказал Димон, глядя на неё своими красными, уставшими, но теперь тёплыми глазами. Он взял её холодную руку в свои. — Он жив. Он борется. Борется, сука, из последних сил, из каждой клеточки, из самого нутра. А нам… нам теперь надо просто быть тут. Ждать. Дышать за него, если понадобится. И верить. Верить так сильно, так яростно, как только можем. Всем сердцем. Всей душой.