Тая кивнула, и новые слёзы, обильные, горячие, очищающие, потекли по её лицу, смывая часть скованности и ужаса. Но это были уже не слёзы чистой, беспросветной, чёрной безысходности. Это были слёзы боли, вселенского страха, бесконечной, съедающей вины… и той самой, едва теплящейся, но упрямой, неистребимой НАДЕЖДЫ, которая, как слабый, но упорный лучик самого утреннего солнца, пробивалась сквозь самую густую, кромешную, казалось бы, непроглядную тьму этой бесконечной, кошмарной ночи.
Егор подошёл к высокому, грязному окну, упёрся лбом и раскрытой ладонью в холодное стекло, за которым уже начинал брезжить грязно-серый, усталый, безрадостный рассвет нового, страшного, неизвестного дня. И с силой, от которой стекло задрожало, а по всей руке прошла волна острой, приятной, живой боли, ударил по бетонному, неподатливому подоконнику сжатым кулаком. Один раз. Второй. Третий. Пока боль не стала острее кошмара, пока она не напомнила, что он ещё жив, что он ещё может чувствовать, что он ещё здесь и теперь его долг — быть опорой.
— Держись, братан, — прошептал он в запотевшее стекло, в этот наступающий, чужой рассвет, сквозь стиснутые зубы, сквозь ком в горле. — Держись, ебаный ты дурак. Мы тут. Мы с тобой. До самого конца. До победы. Ты должен вернуться. Слышишь? Должен.
А где-то за толстыми, немыми, бетонными стенами, в стерильном, холодном, голубоватом свете реанимационной палаты, под монотонный, гипнотический, убаюкивающий писк и гудение аппаратов, под тихое, равномерное шипение кислорода, тело Марка, разбитое, искалеченное, беспомощное, но живое, вело свою тихую, невероятно важную, героическую, ежесекундную войну. За каждый вздох, который за него делала бездушная машина. За каждое биение сердца, которое ловили и усиливали датчики. За право ещё один раз открыть глаза. Увидеть свет. Услышать голоса любимых. Вернуться из тьмы. Вопреки всему.
Глава 18. ХРУПКАЯ НАДЕЖДА
Дорога в больницу была бесконечной полосой унылого, слепого асфальта, по которому струились, сплетаясь в причудливые узоры, слёзы осеннего дождя. Казалось, плакало не только небо — рыдали стены домов, захлёбывались лужи, и каждое стекло автомобиля было залито этой вселенской, беспросветной скорбью. Тая сидела, вжавшись в дверь. Она не видела промокших до нитки ворон, сутулых прохожих, укутанных в промозглую серость. Она видела только его лицо. Четкое, будто высеченное из камня памяти, и в то же время размытое болью, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по ещё не высохшему портрету.
Он будет жить. Он должен жить. Он не может иначе.
Эта мысль билась в висках, как набат, выжигая всё остальное. Она превратилась в мантру, в единственную молитву, на которую у неё ещё хватало сил. Тая перебирала воспоминания, как чётки, отыскивая самые светлые, самые крепкие, пытаясь с их теплом растопить ледяной ужас, сковавший её изнутри.
Его улыбка. Такая редкая, чуть кривая, неспешная. От неё на скулах появлялись ямочки-лунки, а в глазах, обычно таких сосредоточенных и строгих, вспыхивал озорной, почти мальчишеский огонёк. Его руки. Широкие, сильные, с жилистыми венами — руки воина, творца. И эти же руки становились невероятно, до дрожи нежными, когда он касался её щеки, проводил большим пальцем по губам, притягивал к себе во сне.
То утро недельной давности…Они лежали, сплетясь, в его постели, и солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, поймал мириады пылинок, танцующих в золотистом мареве. Он, ещё полусонный, весь тёплый и расслабленный, притянул её к себе, прижал к груди так, что она слышала ровный, мощный стук его сердца. И прошептал ей в макушку, голос хриплый, пропахший сном: «Ты у меня одна. На всю жизнь, Тая. Понимаешь? На всю». Она чувствовала это. Каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Его любовь не была громкой декларацией или стихами на открытке. Она была фундаментом. Крепким, как скала, нерушимым, как клятва. На который она, дура слепая, вздумала камушек сомнения кинуть. И теперь этот фундамент дал трещину, и в эту трещину хлынула ледяная вода её вины и отчаяния.
Но он заживёт. Он поправится. Он откроет глаза — эти ясные, пронзительные глаза, умевшие смотреть прямо в душу. И тогда она упадет перед ним на колени, возьмёт его заветные руки в свои и всё расскажет. Всю правду, всю грязь, всю свою чудовищную, ослепляющую глупость. И он поймёт. Он должен понять. Потому что он — Марк. Её Марк. Суровый, но справедливый. Жесткий, но бесконечно преданный. Он простит. Он же любит. Она знала, что любит.
Она сжала кулаки так, что ногти впились во влажные ладони, оставляя на коже больные отметины. Боль была ясной, почти желанной, единственным островком реальности в этом плывущем мире. «Нет, — прошептала она про себя. — Никаких слёз. Никакой истерики. Ты и так достаточно навредила. Теперь твоя задача — быть крепкой. Быть его якорем, когда он начнёт выплывать из этого ада. Держаться. Как бы ни рвало изнутри, как бы ни хотелось кричать».