— Пиджак, — произнёс он.
Одно-единственное слово. Оно упало в тишину не звуком, а физическим предметом — тяжёлым, холодным, с чёткими гранями. Приговор, вынесенный без права на обжалование.
— Завтра, — продолжил он, и голос его был низким, бархатным, но в этой бархатистости скрывались осколки битого стекла, — ты оставляешь его дома. Навсегда. Навеки. Тот, что сейчас уродует твои плечи, пахнет дешёвым кофе из автомата, пылью библиотечных стеллажей и… детской верой в справедливость. Здесь это смердит. Здесь это — клеймо неудачника. Здесь это — флаг капитуляции, который ты несешь на своей спине.
Тая почувствовала, как по её коже, от копчика до затылка, прокатилась волна жара, сменяемая ледяными мурашками. Она невольно втянула голову в плечи, будто пытаясь спрятаться внутри этого самого пиджака, который он так презирал. Пальцы, спрятанные в карманах, сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы.
— У вас что, прописан дресс-код в уставе? — вырвалось у неё, голос звучал выше, резче, чем она хотела. — Или это ваша личная, королевская прихоть — решать, во что одеваться вашим… подданным?
Уголок его рта, того самого рта с такими чёткими, такими жестокими линиями, дрогнул. Не в улыбке. В судороге презрения, смешанного с чем-то ещё, более тёмным.
— У меня есть стандарты, Лебедева. Высшие стандарты. Ты будешь одеваться так, чтобы подчёркивать свою ценность. Не потенциальную. Не гипотетическую. А реальную, ощутимую, монетарную ценность, которую ты должна будешь доказать каждый божий день. А этот… этот мешок, — он сделал отстранённый жест в её сторону, будто указывал на что-то нечистое, — подчёркивает лишь твоё происхождение. Твою принадлежность к серой, безликой массе, которая трудится, но никогда не правит. Юбка. До колена или чуть выше. Шёлковая блуза. Цвет — белый. Идеальная посадка по фигуре, сшитая руками мастера, а не слепая швея из ателье у метро. Никаких «удобных пиджаков от бабушки». Никакой самодеятельности. Это — не условие работы. Это условие выживания в моём пространстве. В моей вселенной. Понятно?
Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый шаг был отмерен, тяжёл, как удар молота. Она инстинктивно отступила, спина нащупала холодную, идеально гладкую поверхность стеклянной двери. Дальше отступать было некуда. Он остановился так близко, что тепло его тела достигло её кожи сквозь ткань. Пространство между ними стало плотным, электризованным. Она видела всё с пугающей чёткостью. И запах. О, Боже, запах. Это был не парфюм. Это была сама суть мужчины: тёплый, животный, смешанный с дорогим мылом, кожей и чем-то неуловимо металлическим — как будто он был выкован из стали, которая лишь слегка остыла.
Её дыхание спёрлось в горле, превратившись в короткие, мелкие глотки воздуха. Страх? Да, конечно, страх. Разумный, животный страх существа, загнанного в угол гораздо более сильным хищником. Но сквозь леденящую плёнку страха пробивалось, пульсировало, набирало силу нечто иное. Острое. Жгучее, как перец на языке. Неуместное любопытство дикарки, впервые увидевшей огонь. Жалость к хищнику, который, кажется, заперт в клетке вместе с ней.
— Ты… невыносимо дерзкая, — его голос опустился до хриплого, интимного шёпота. Он звучал так, будто слова рождались где-то глубоко в его груди, проходя через баррикады его воли. — И знаешь, что самое отвратительное, самое непростительное в этой твоей дерзости?
Он наклонился. Его губы не коснулись её кожи, но они были так близко к её виску, что она чувствовала движение воздуха, когда он говорил. Волосы на её затылке встали дыбом.
— Это заводит. Дико. Безумно. Непозволительно.
Слово «заводит» повисло между ними не как абстракция, а как физическая реальность. Оно обожгло её ухо, проникло внутрь, ударило в самое нутро. И в этот миг, в эту долю секунды абсолютной тишины и абсолютной близости, её тело, предав её с чудовищной ясностью, уловило его ответ. Напряжение, исходившее от его сведённых плеч, от каменной твердыни грудной клетки, было не только гневом. Это был тот же самый первобытный импульс, который заставляет тигра поднимать лапу, а волка — оскаливать клыки. Но ниже, гораздо ниже, сквозь тонкую ткань его безупречных брюк, шёл иной, неоспоримый сигнал. Молчаливое, мощное признание его плоти в том, что её вызов, её стойкость, сама её запретная близость — это не раздражитель. Это — искра, брошенная в бочку с порохом. Его тело отвечало на её существование с яростной, неприкрытой, животной простотой желания.