Они ничего не могли поделать. Только наблюдать, как она тает, как свеча, сгорая, чтобы светить ему в его тёмном мире. Однажды, когда они были в палате, она встала, чтобы налить себе воды из кулера, и вдруг её глаза закатились, потеряли фокус. Она тихо, беззвучно, как подкошенный цветок, осела на пол. Егор успел подхватить её на лету, не дал удариться о край тумбочки.
— Тая! Блядь! Тая, ты что?! — Он усадил её на стул, растирая холодные, как лёд, запястья. Димон уже бежал в коридор, чтобы звать на помощь.
— Всё… всё нормально, — прошептала она, уже приходя в себя, но глаза её были мутными, невидящими. — Голова закружилась. Всё. Я просто не поела с утра.
Но это было не «всё». Это было полное, беспощадное истощение. Душевное и физическое. Чистое выгорание.
---
Прошёл месяц. Потом второй. Марк поправлялся с феноменальной, по словам Игнатьева, скоростью. Раны зажили, дренажи сняли, остались лишь розовые, затягивающиеся шрамы, а на груди тот самый рубец — его личная отметина. «Крепкий парень, — констатировал врач с редким одобрением в голосе. — Тело своё работу сделало. Пора и сознание возвращать. Будем плавно выводить из медикаментозного сна. Будьте готовы».
---
Для Марка время текло иначе. Оно было вязким, тягучим, как горячая смола, и состояло не из дней, а из обрывков чувств, звуков, образов.
Мама. Её тёплые, пахнущие ванилью и любовью руки. Она поёт колыбельную, голос низкий, грудной. Потом её нет. Только темнота, холод и чувство брошенности.
Детдом. Егор, Димон. Первая драка за справедливость, потом смех до слёз, сбитые коленки, ощущение, что они втроём — несокрушимая крепость, способная противостоять всему миру.
Тая. Она всегда где-то рядом, в этих снах-воспоминаниях. То смеётся, запрокинув голову, и этот смех звенит, как колокольчик. То плачет, прижавшись к его плечу, и слёзы её горячие, как расплавленный металл. То бежит от него в сверкающем белом платье по бесконечному зелёному полю, оборачивается, и улыбка её такая счастливая, такая ослепительная, что сердце разрывается от тоски и нежности. Он бежит за ней, из последних сил кричит её имя: «Тая! Тая, стой!», но не может догнать. Между ними всегда остаётся тот самый роковой шаг. Или стена из тумана. Или зеркало, в котором он видит своё отражение — израненное, потерянное, а её за стеклом — нет.
И вот, в один из таких снов, она не убегает. Она подходит к нему прямо в этой палате, где он и лежит. Садится на край кровати, и матрас под ней слегка прогибается — так реально, так осязаемо. Её руки — тёплые, настоящие — ложатся ему на щёки, ладонями к вискам. Она наклоняется, и её губы, мягкие, чуть потрескавшиеся, касаются его губ. Это не поцелуй страсти. Это поцелуй-обет. Поцелуй-молитва. Поцелуй-прощание и возвращение одновременно. В нём вся её душа.
«Марк,я люблю тебя. Возвращайся, мой хороший», — шепчет она прямо в его душу, и слова эти входят в него, как капли живой воды.
И уходит. Медленно, не оборачиваясь.
А он кричит ей вдогонку,кричит изо всех сил своего сна, голосом, который, кажется, может разорвать пелену небытия: «Вернись! Тая, вернись! Не уходи!»
Но она только оборачивается на пороге. И улыбается. Улыбкой, полной такой бесконечной, пронзительной грусти и любви, что она горит у него в глазах, на сетчатке, когда реальность начинает пробиваться сквозь толщу медикаментозного сна, как первые лучи сквозь толщу воды.
---
Тот самый день начался как обычно. Утро, серое за окном. Пацаны пришли, принесли пакеты с едой. Тая была бледнее обычного, почти прозрачной, но в её движениях была какая-то лихорадочная собранность.
— Вы раз пришли, — сказала она, стараясь говорить ровно, но голос слегка дребезжал. — Я схожу в аптеку тут, на первом этаже. С утра желудок скрутило, тошнит. Куплю что-нибудь, может, воду минеральную.
Димон и Егор переглянулись — тревожный, быстрый взгляд. Но промолчали. Просто кивнули. «Давай».
Зашёл Игнатьев, сделал обычный, деловитый обход, постучал молоточком, послушал дыхание. А на прощание, уже в дверях, обернулся и бросил фразу, от которой у всех троих перехватило дыхание:
— Лекарства, поддерживающие сон, отменили с ночи. Теперь всё зависит от него. Очнётся — в любой момент. Мозговая активность растёт. Будьте наготове.