Радость, острая, сладкая и тут же отравленная тревогой, вспыхнула в палате, как молния. И в этот самый момент, перед тем как выйти, Тая подошла к Марку. Она взяла его лицо в свои ладони, тёплые и чуть дрожащие, как крылья бабочки. Наклонилась низко-низко, так что её дыхание смешалось с его. И поцеловала. Тихо. Нежно. Со всей накопленной за два долгих месяца тоской, надеждой, отчаянием и всепоглощающей любовью.
— Марк,я люблю тебя. Возвращайся, мой хороший, — прошептала она прямо ему в губы, в рот, в самое сердце.
И вышла. Не оглядываясь.
А в мире Марка этот шёпот прозвучал как удар грома среди ясного неба. И её уходящая фигура в дверном проёме, озарённая светом из коридора, стала тем последним, самым прочным якорем, который с невероятной силой потянул его наверх, к свету, к боли, к жёсткой, неумолимой реальности.
Он заморгал. Сначала медленно, тяжело, будто веки были свинцовыми. Потом чаще. Глубоко, с хрипом и бульканьем в горле, вдохнул воздух уже без помощи маски — свой, первый, самостоятельный вдох. Веки дрогнули, замерли и наконец приоткрылись. Сначала взгляд был пустым, мутным, невидящим, уставшим в потолок, в белую, безликую плитку. Потом, с нечеловеческим трудом, повернулся к источнику знакомых звуков, к шёпоту, к присутствию.
— Марк? Братан, ты нас слышишь? Ты… ты тут? — Егор замер в полуметре, не дыша, боясь спугнуть это хрупкое чудо.
Марк моргнул. Медленно, осознанно. Губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули, пытаясь сложиться в хоть какое-то подобие слова.
— Слы… шу… — вырвалось у него. Это был хрип, скрежет, больше похожий на звук открывающейся ржавой двери в заброшенном доме. Но это был ГОЛОС. Его голос. Настоящий.
— ПИЗДЕЕЕЕЦ! — выдохнул Димон. — Братан! Ёб твою мать, как же ты нас, сука, напугал! Мы тебя, больного ублюдка, за волосы, за жизнь, от костлявой бабки вытягивали! Чуть сами не поседели!
Марк попытался улыбнуться. Получилась жутковая, болезненная гримаса, но в уголках его глаз забрезжило что-то знакомое — искорка. Он медленно повёл глазами по палате, ища. И не найдя, вернулся к ним. Губы снова дрогнули.
— Тая… — прошептал он, и в этом шёпоте, в этом одном слове была вся его тоска по тому сну, вся надежда и какая-то детская, незащищённая нежность. — Где… она?
— Вышла, она сейчас вернётся, — быстро, облегчённо сказал Егор, не видя в этом ничего, кроме хорошего знака. — В аптеку пошла, живот у неё болит. Сейчас придёт, обрадуется, конец света устроит!
И вдруг в глазах Марка, только что таких мутных, уставших, но тёплых, прорезалась абсолютно ясная, холодная, как лезвие, боль. Он закрыл глаза на долгую секунду, будто собираясь с силами, с мыслями, с духом. А когда открыл, в них не осталось ни капли тумана. Только холодный, неумолимый, стальной приказ. Голос его окреп, прорезался сквозь хрипоту.
— Пацаны… — он сглотнул, и видно было, как тяжело ему говорить. — Если вы мне братья… Не пускайте её сюда.
Тишина в палате стала внезапной, гулкой, давящей. Казалось, даже аппараты на миг замолчали.
— Марк, ты чего? Что за хуйню ты несёшь, очухайся! — не понял, опешил Димон, его лицо исказилось от недоумения.
— Если братья… — Марк повторил, и в его голосе зазвучала хрупкая, но несгибаемая сталь. — Не пускайте. Я не хочу её видеть.
Егор и Димон переглянулись. В их взгляде промелькнуло сначала шок, потом вспышка слепой, бешеной ярости — не на него, никогда на него, а на весь этот бессмысленный, жестокий пиздец, который продолжался.
— Что за хуйню ты несёшь, Марк? — тихо, но сдавленно, сквозь зубы, спросил Егор, делая шаг к кровати. — Она два месяца тут, блядь, жила! Поила с ложечки, когда ты ещё как овощ лежал! Нянчилась, как с ребёнком! Смотрела на тебя такими глазами… Она на ногах еле держится, в обморок падала, так тебя ждала!
Марк закашлялся, судорожно, мучительно, и в этом кашле была вся страшная, надрывающая сила только что вернувшейся жизни. Когда он смог снова говорить, в его глазах, налитых болью, стояла такая бездна личной, непередаваемой муки, что даже Егор, видавший виды, отступил на шаг, будто получив физический удар.
— Не… пускайте… — это было уже не приказание, не требование. Это была мольба. Горькая, отчаянная мольба смертельно раненого зверя, просящего добить его или оставить в покое.
Димон с силой выдохнул, провёл огромной ладонью по своему лицу.
— Ладно… Ладно, брат. Хуй знает, что у вас там накипело, что приснилось… Но… ладно. Как скажешь.