Они вышли в коридор как раз в тот момент, когда Тая возвращалась, сжимая в руках маленький пакет из аптеки, лицо её было сосредоточено, но в глазах — уже та самая, трепетная надежда. Её взгляд сразу побежал к закрытой двери палаты, ища в их лицах, в позах ответ.
— Тая… — начал Димон, запинаясь, не зная, как подступиться.
— Он очнулся? — перебила она, и в её голосе зазвенела, заискрилась та самая хрупкая, чистая надежда, такая обнажённая, что на неё было больно смотреть. — Правда? Я же чувствовала! Я же знала!
— Очнулся, — твёрдо, прямо, глядя ей прямо в глаза, сказал Егор. Его лицо было каменной маской, за которой бушевала буря. — Да. Пришёл в себя. Говорит. Но… Тая. Бляяя... Он просил не пускать тебя.
Она замерла. Словно не поняла смысла слов. Потом смысл долетел, вонзился в самое сердце, как тот самый осколок стекла. Весь цвет, который появился у неё на щеках от быстрой ходьбы, от волнения, мгновенно сбежал, оставив мертвенную, фарфоровую бледность. Её глаза, такие большие и уставшие, расширились, наполнились таким горьким, таким бездонным, ледяным отчаянием, что, казалось, они вот-вот лопнут от этого невыносимого внутреннего давления. Она не рванулась к двери. Не стала биться в истерике, кричать на них. Она просто откинула голову чуть назад, будто для последнего, предсмертного вздоха, и издала звук. Не крик. Не плач. Это был вопль. Вопль раненой насмерть птицы, которую добивают, видя её мучения. Длинный, пронзительный, душераздирающий, вырывающийся из самой глубины разорванной души.
— МАААРК! МААААРК, НЕЕЕТ!
Этот крик пролетел по всему этажу, врезался в стены, в самое сердце каждого, кто его слышал — медсестёр, врачей, других несчастных родственников. И в палате Марк вздрогнул всем телом, как от удара током. Его здоровая рука судорожно сжала край простыни, костяшки пальцев побелели. По его лицу пробежала судорога боли — не физической, а той, что страшнее любой раны.
А в коридоре у Таи потемнело в глазах. Весь мир сузился до чёрной, пляшущей точки, и эта точка поглотила свет, звук, надежду. Она мягко, безвольно, как тряпичная кукла, у которой перерезали все ниточки, начала оседать на грязный пол.
— Ну, конфетка, твою ж мать… На кого ты нас покидаешь… — прорычал сквозь ком в горле Димон, подхватывая её на руки, уже бессознательную, невероятно лёгкую, как пух, как пёрышко. Он бросил взгляд, полный немой ярости и боли, на закрытую дверь палаты, где лежал его брат, который только что своим первым ёбнутым решением разбил в кровь сердце женщине, вытащившей его с того света. Единственному светлому, что было в его жизни. — Егор, я её домой. А ты разбирайся тут. А то я… я щас… сам не знаю, что сделаю.
Егор молча кивнул, лицо его было непроницаемым, каменным, но в глазах бушевала настоящая буря. Он развернулся и шагнул обратно в палату. Марк лежал, уставившись в потолок, но по его виску, из-под края повязки, скатывалась одна-единственная, одинокая, чистая слеза. Она медленно, словно нехотя, пересекла ещё красный шрам на виске и бесследно исчезла в спутанных волосах.
— Димон повёз её, — коротко, без эмоций бросил Егор, тяжело опускаясь на стул у кровати. Он не стал спрашивать «зачем?». Не стал лезть в душу с расспросами. Не стал читать нотаций. Он просто сел. Молча. Присутствуя. Это молчание, тяжёлое, как свинец, густое, как смола, повисло между ними, говоря больше любых слов, любых матерных тирад, любых слёз. В нём была и боль, и преданность, и немой вопрос, на который ответа пока не было. И бесконечное ожидание.
А за окном больницы город жил своей безумной, равнодушной жизнью, не зная и не желая знать, что в одной из палат на пятом этаже только что закончилась одна война — война за жизнь. И началась другая. Более тихая. Более страшная. Война за душу. И исход её был покрыт мраком
Глава 19. ЛИНИЯ РАЗЛОМА
Димон отвёз Таю домой в тот самый час, когда ночь уже не властна, а день ещё не наступил. Город был залит сизым, промозглым светом, в котором тонули контуры зданий и надежды. В подъезде её дома пахло сыростью и тоской. Она вошла, не включая свет, и остановилась посреди маленькой, холодной прихожей, похожей на склеп, где словно на костре тлели её воспоминания.
Димон закрыл дверь, щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, жестокий и безжалостный, выхватив из полумрака её лицо — бледное, с красными дорожками от слёз, но абсолютно спокойное. Слишком спокойное. Как гладь озера перед бурей, которая уже прошла, оставив после себя опустошение.
— Конфетка, — голос Димона, обычно громовой и уверенный, теперь был приглушённым, бережным, словно он боялся разбить хрустальную тишину, что повисла в воздухе. — Ты в себе? Ты вообще понимаешь, что сейчас… это ещё не конец. Он в шоке. Он в боли. Он только что очнулся в аду, который сам для себя и устроил. Его слова сейчас… это не приговор. Это крик.