Она медленно опустила сумку на пол и, не глядя на него, уставилась в зеркало, где её отражение казалось призрачным, чужим.
— Понимаю, Дима, — её голос был тихим, ровным, но в нём звенела та самая сталь, что не сломалась в больничном коридоре. — Это не крик. Это — черта. Он её провёл. Чётко. Ясно. Он не хочет меня видеть. Никогда. Это не эмоции, Димка. Это решение. Как у него всегда. Взвешенное и окончательное.
— Да нихуя подобного! — вырвалось у Димона, но не злости ради, а от бессилия. Он сжал кулаки, будто хотел ударить эту несправедливость. — Это же бред воспалённого мозга! Он не в себе, Тая! Он с катушек съехал от боли, от лекарств, от всего этого пиздеца! Ты не можешь принимать это за чистую монету!
Она наконец оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на него. В её глазах не было обиды на Марка. Была только бесконечная, вымотанная печаль и... понимание.
— Он в себе, Димка. Как никогда. Он построил внутри крепость и объявил меня врагом номер один. И пока он там, за стенами... любые слова, любые попытки — это осада. Которая только укрепит его. — Она сделала шаг к нему. — Я не буду штурмовать. Я не истеричка и не дура. Я буду ждать.
Димон замер, пристально вглядываясь в неё.
— Ждать? Что ждать? Пока он сам одумается? Он не одумается, Тая. Он будет копать эту яму ненависти всё глубже, пока не похоронит себя там живьём. И тебя заодно.
— Не одумается, — согласилась она. — Но он встанет на ноги. Физически окрепнет. Швы заживут, кости срастутся. Его выпишут. И тогда... тогда уже не больной человек в больничном халате будет говорить «уберите её». Тогда это будет делать мужчина, который должен будет смотреть мне в глаза. На равных. И вот тогда... тогда и поговорим.
Она говорила это с такой леденящей, аналитической ясностью, что Димона передёрнуло. В этой хрупкой женщине, только что пережившей крушение вселенной, проснулся тот самый холодный, стратегический ум, который Марк когда-то в ней так ценил.
— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Димон, — что нужно просто... отступить? Сдать позиции?
— Не сдать. Перегруппироваться, — поправила она. — Моя задача сейчас — не лезть к нему, не пытаться что-то доказать через стекло. Моя задача — дать ему время. Время поправиться. Время... ну, не остыть, а... принять факт, что я не исчезла, и что его приказ «не пускать» для вас — не указ. А ваша задача...
— Наша задача? — подхватил Димон, уже видя контуры плана.
— Ваша задача — быть с ним. Как всегда. Не давать ему окончательно сгореть в своей злости. Говорить о чём угодно, кроме меня. Но быть рядом. А когда он окрепнет, когда его выпишут... вот тогда вы и устроите нам эту... встречу. Не в больнице. Не на его территории. На нейтральной. Где он не сможет просто захлопнуть дверь. Где ему придётся... выслушать.
Димон долго смотрел на неё, а потом медленно, с одобрением кивнул. В его глазах засветилось уважение.
— Чёрт возьми, конфетка... Ты права. Сейчас лезть — только хуже сделать. Ему нужна передышка. И тебе — тоже. — Он вздохнул. — Ладно. Договорились. Ты — как мышка. Тише воды, ниже травы. Никаких звонков, сообщений, внезапных визитов. А мы... мы с Егором будем его буксировать. Тянуть к жизни. И как только доктор скажет, что он более-менее... как бы это сказать... способен на адекватный диалог без угрозы рецидива — мы сводим. Под любым предлогом. Хоть силой привезём.
На её лице дрогнуло что-то похожее на слабую, измученную улыбку.
— Силой не надо. Но... под хорошим предлогом. Спасибо, Димка. За то, что вы есть. За то, что не бросили ни его, ни... меня.
— Да ладно тебе, — он смущённо отмахнулся, но в его глазах стояла та самая братская, грубая нежность. — Ты своя. Всё. Теперь слушай сюда. Каждый день — проверка. Я или Егор. Приедем, посмотрим, как ты. И если хоть раз увидим, что ты не ела, не спала, или, не дай бог, опять в себя уходишь... мы тебя, блядь, к нему в палату прямо так и занесём, и будем смотреть, как вы друг на друга глазеете. Поняла?
Она кивнула, и в этом кивке была бездна благодарности и обещания.
— Поняла. Буду есть. Буду спать. Буду ждать.
Он обнял её — быстро, по-мужски неловко, но крепко.
— Вот и умница. Держись, конфетка. Всё наладится. Не может не наладиться.
Когда дверь за ним закрылась, и звук его шагов затих в лифте, Тая снова осталась одна. Она не сползла на пол. Она медленно прошла в гостиную, села на край дивана и уставилась в темноту за окном. Теперь у неё был план. Не план сражения, а план осады. Долгой, изнурительной, требующей невероятного терпения. Она должна была выждать. Дождаться, пока его физические раны затянутся. А там... а там она предъявит ему своё главное, ещё неведомое ни ему ни ей доказательство...