— Я буду ждать, Марк, я дождусь, — прошептала она в тишину.
----
Стены палаты были не просто белыми. Они были стерильными в своей беспощадной чистоте, отражая ту пустоту, что поселилась внутри него. Марк лежал, не сводя глаз с потолка. Трещина в штукатурке была единственным ориентиром в этом монотонном аду. Она напоминала ему карту — карту того самого маршрута, по которому он ехал, когда решил, что всё кончено. Каждый вдох давался с усилием, но не столько из-за сломанных рёбер, сколько из-за каменной глыбы, что вросла в грудину. Глыбы под названием «Предательство».
Он, человек, построивший империю на холодном расчёте, точной оценке рисков и железной логике, попался в ловушку собственных чувств. И заплатил за это не деньгами. Он заплатил почти что жизнью. И теперь эта жизнь, возвращённая ему врачами, казалась насмешкой. Зачем? Чтобы дышать этим воздухом, в котором навсегда повис смрад её лжи?
Физическая боль была понятным врагом. Осколки стекла, вынутые из мышц, рёбра, срастающиеся под гипсом, жгучая линия шва на груди — всё это было осязаемо, измеримо, почти честно. Её можно было терпеть, подавлять, переживать. Но была другая боль. Она не имела локации. Она была разлита по всему существу, как яд. Боль от крушения картины мира. Он не просто любил её. Он ВЕРИЛ в неё. Как в аксиому. Как в то, что солнце встаёт на востоке. И эта аксиома оказалась ложной. Его мир, выстроенный с такой тщательностью, рухнул в одно мгновение — в тот миг, когда он услышал в трубке не её сонный голос, а мужской стон, полный животного удовлетворения. И потом её испуганное, прерывистое дыхание. В её квартире. В её постели.
Его мысли были не потоком, а цикличным, изматывающим кошмаром, который крутился снова и снова, каждый раз добавляя новые, ещё более ядовитые детали:
Его мысли крутились по одному и тому же адскому кругу, с каждым витком становясь злее и беспощаднее:
«Всё просчитала. Чисто, как бизнес-план. Влюбить, отомстить за унижения и вернуться к ... дешёвому кайфу. К этому уёбку?! И я, идиот, который привык доверять цифрам и фактам, поверил в её глаза. В эту… иллюзию чистоты. Доверился, как последний лох. И чуть не заплатил за эту веру самой высокой ценой. Я как долбаёб ждал, минуты отсчитывал от тех двух часов ожидания, а она… Она в это время с ним. В постели. Трахалась, как последняя шлюха, трахалась и смеялась надо мной».
Мысль обрывалась, вызывая приступ такой тошнотворной ярости, что пальцы непроизвольно впивались в простыни. Чтобы не сойти с ума, он начал строить новую реальность. Методично, как собирал команды для новых проектов. Первый и главный постулат: Тая Лебедева — ликвидированный актив. Токсичный. Подлежащий списанию и забвению. Любое упоминание о ней — диверсия. Он ввёл режим жёсткой цензуры. Слово «Тая» было стёрто из лексикона, допустимого в его присутствии. Это был не каприз. Это была система безопасности. Каждый раз, когда это имя звучало (а Димон или Егор иногда промахивались, говоря «она»), он чувствовал, как по спине пробегает ледяная волна, а в висках начинала стучать та самая, знакомая до боли ярость, под которой булькала чернуха тоски.
Именно в один из таких моментов, когда тишина палаты стала невыносимой даже для его железной дисциплины, Егор решился на разговор. Он сидел на стуле, вертел в руках телефон.
— Марк… — начал он, и его голос звучал непривычно неуверенно. — Надо поговорить. Как мужик с мужиком.
Марк продолжал смотреть в потолок, но его тело стало ещё неподвижнее, если такое было возможно, он знал наперёд, что сейчас скажет Егор.
— Говори, — бросил он сухо.
— Это про… про неё. Она… Тая… — Егор запнулся, почувствовав, как воздух в палате стал гуще.
Марк медленно повернул голову. Не сразу. Сначала плечи, потом шея. Его взгляд был пустым. Не злым. Не грустным. Выжженным дотла. Как поле после применения напалма. В нём не осталось ничего, что могло бы гореть.
— Я тебя услышал, — тихо сказал Марк. — Ты начал предложение. И использовал запрещённое слово. Предложение аннулировано. У тебя есть ещё одна попытка. Сформулируй мысль без упоминания ликвидированных активов.
Егор сглотнул. Он видел перед собой не друга, а того самого Марка, который на совете директоров мог одним взглядом заставить заткнуться опытнейших управляющих.