— Ладно, — выдохнул Егор. — Речь о ситуации. О той… о той, что привела тебя сюда. Мы думаем, ты не всё знаешь.
— Я знаю всё, что мне нужно, — перебил Марк, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Я видел. Я сделал выводы. Я принял решение. Всё остальное — информационный шум. Мне он не интересен. У меня есть отчёт о прибылях и убытках компании за время моего отсутствия? Нет? Тогда у нас нет тем для разговора.
Егор откинулся на спинку стула, побеждённый. Он понял, что стены не просто высоки — они облицованы зеркалами, в которых Марк видел только искажённое отражение собственной боли.
Позже, в курилке, где воздух был густым от дыма и безысходности, Егор и Димон провели военный совет.
— Всё, — Егор раздражённо потушил недокуренную сигарету. — Он себя замуровал. Там не человек, а… алгоритм. Алгоритм боли. Любое упоминание — ошибка в коде, и он просто перезагружается в состояние «гнев/игнор». Мы ничего не добьёмся.
— Не добьёмся, если будем действовать снаружи, — мрачно сказал Димон, глядя на снег за окном. — Нужен взрыв изнутри. Нужно, чтобы стены сами треснули. Как только выпишут — везём в «Кузницу». И сводим. Лицом к лицу. Пусть его безупречная логика столкнётся с её живыми глазами. Либо он в них увидит правду, либо… Ну, тогда мы будем точно знать, что нашего друга больше нет. Осталась только оболочка.
— Договорились, — кивнул Егор, и в его глазах зажёгся решительный, почти жестокий огонёк. — Сводим. Пусть решают. Но этот ад молчания — заканчиваем.
---
Мир Там сузился до экрана смартфона, который лежал на столе, как устройство для пыток. Каждый раз, когда он вибрировал у неё перехватывало дыхание. Сообщения от Димона были короткими, как выстрелы: «Сидит», «Ходит», «Психует». Каждое слово — доказательство, что он жив, что он борется, что он возвращается. И каждое слово — подтверждение, что он возвращается в мир, из которого её изгнали. Она была для него не просто ошибкой. Она была причиной катастрофы. Человеком, из-за которого он добровольно направил свой автомобиль в стену на бешеной скорости. Эта мысль сводила её с ума. Он предпочёл смерть жизни с мыслью о ней. О её «измене».
Она перестала быть человеком. Она стала тенью, призраком, который бродил по дорогой, просторной, теперь абсолютно чужой квартире. Каждая вещь здесь напоминала о событиях того вечера. Воздух казалось пропитан ненавистью Марка, его решительностью, его силой, его… недоверием. О, да, он всегда был подозрительным. Ревнивым. Но, поверил ей, поверил в её любовь. И вот результат этой веры — он лежит в больнице, а она сидит здесь, в клетке его неверия, и медленно сходит с ума от вины, которую не заслужила.
Всё изменилось в одно утро. Она стояла под ледяными струями душа, пытаясь очнуться от очередного кошмара, где он смотрел на неё глазами полными ненависти, и вдруг её аналитический ум, тот самый, что он так ценил в ней, сработал без её ведома. Щёлк. Данные сошлись. Даты. Циклы. Три месяца абсолютной, мёртвой тишины в её отлаженном, как швейцарский хронометр, организме.
Не было паники. Был холодный ужас осознания. Ужас, который парадоксальным образом принёс с собой невероятное, кристальное спокойствие. Приговор вынесен. Теперь нужно действовать. Она вышла из душа, не вытираясь, позволила воде высохнуть на коже. Оделась во всё тёмное, будто собиралась на похороны. Или на рождение. Пошла в аптеку с тем же выражением лица, с которым когда-то шла с ним на то самое мероприятие — сосредоточенно и холодно.
Дома, в безупречно белой ванной комнате, она разложила три теста на столешнице. Руки не дрожали. Внутри была пустота, ожидающая заполнения. Она провела процедуры с бесстрастной точностью лабораторного техника. И села ждать. Минута. Две. Мир сузился до трёх пластиковых окошек.
Сначала — контрольная полоска. Одна. Потом на самом дорогом, самом точном тесте… что-то. Смутная тень, призрак возможности. Она перестала дышать. И тогда, на её глазах, призрак стал материализовываться. Наливаться цветом. Из бледно-розового становился алым, ясным, неоспоримым. Вторая полоска. Жизнь. Третий тест подтвердил. Вердикт вселенной был окончательным.
Она не закричала. Не упала. Она аккуратно поставила тесты в ряд, медленно опустилась на пол, обхватив колени руками. И засмеялась. Тихим, счастливым, почти истерическим смехом, от которого слёзы выступили на глазах. Это был смех величайшей иронии. Он пытался уйти из жизни, думая, что она его предала. А жизнь, их общая жизнь, в этот самый момент закрепилась внутри неё. Сильнее, чем любая обида. Сильнее, чем любая ложь.
— Малыш, — прошептала она, прижимая ладони к плоскому, ещё ничем не выдавшему себя животу. — Его малыш. Наш. Ты выбрал самое сложное время для появления. Но… ты здесь.