— И? — не удержался Марк, чувствуя, как давно забытое тепло касается краёв его ледяной скорлупы.
— А в ночь перед презентацией нашего первого крупного инвестора, в цех забрёл бродячий пёс. И, видимо, приняв верёвочки Саньки за игрушки, устроил там погром. Утром Санька, сияя, нажал на «главный выключатель»… И вся система не выдала отчёт, а начала, блядь, выкидывать из ящиков карточки, как из игрального автомата! А потом из-под дивана вылез этот пёс с главной карточкой «ЗАПАСНЫЕ ЧАСТИ» в зубах! Санька гонялся за ним и орал: «Верни оборотные активы, шакал! Верни мою дебиторку!»
Марк рассмеялся.Звук был хриплым, болезненным, но это был смех. На мгновение всё — боль, обида, ненависть — отступило, уступив место простому, человеческому воспоминанию. В этот момент снизу донеслись шаги.
— Наверное, Егор, — сказал Димон, но в его голосе прозвучала та самая, неуловимая фальшивая нота, которую Марк, мастер переговоров, уловил мгновенно.
Дверь открылась, вошёл Егор, стряхивая снег с дорогого кашемирового пальто.
— Что, освоились? — спросил он, слишком бодро.
— Осваиваемся, — сухо ответил Марк, его глаза сузились. Он считывал микронапряжение в плечах Егора, неестественную лёгкость тона. Что-то готовилось. Заговор. И он, похоже, был в его центре. Мысль вызвала не страх, а раздражение. «Опять их детские игры. Хотят «образумить». Не понимают, что некоторые вещи не исправить».
---
Машина Егора — мощный, тёмный внедорожник — бесшумно скользила по заснеженному асфальту. Тая сидела на пассажирском сиденье, её руки лежали на коленях, сжатые в замок. Она не смотрела по сторонам. Она была внутри себя, проверяя последние доводы, готовя главный козырь.
— Ты не боишься? — не выдержал тишины Егор.
— Боюсь, — честно ответила она. — Но не его. Я боюсь, что его боль окажется сильнее правды. Что стена, которую он построил, окажется прочнее… жизни. — Её рука непроизвольно легла на живот.
Егор резко взглянул на неё,потом на дорогу.
— Значит, так. Ты на все сто уверена?
— Данные неопровержимы, — сказала она с той самой аналитической холодностью, которая когда-то так восхищала Марка. — Это факт. А с фактами он умеет работать. Другой вопрос — захочет ли.
— Он сейчас не умеет работать ни с чем, кроме своей злости, — мрачно заметил Егор. — Он как раненый медведь. Лежит в берлоге и рычит на всё, что шевелится.
— Тогда мне нужно зайти в эту берлогу, — тихо сказала Тая. — И показать, что я не охотник. Я… часть его стаи. Которая заблудилась.
Они подъехали. Егор заглушил двигатель в двадцати метрах от входа в «Кузницу». Снег падал, заволакивая мир мягким, беззвучным покрывалом.
— План, — сказал Егор, повернувшись к ней. — Они сейчас там. Мы с Димоном выманим его на крыльцо. Под предлогом — подышать, покурить, посмотреть на снег. Ты ждёшь здесь. Как только он выйдет, встанет так, что будет тебя видеть, и между вами установится… контакт, — он с трудом подобрал слово, — ты делаешь шаг вперёд. И говоришь. Что скажешь — твоё дело. Мы будем рядом. На всякий случай.
— «На всякий случай» чего? — в её голосе не было страха, только усталое любопытство.
— Мало ли, — Егор отвернулся. — Он в состоянии, которое я не могу прогнозировать. Он ебанутый. Он может… отреагировать неадекватно.
— Он никогда не причинит мне физического вреда, — с абсолютной уверенностью сказала Тая. — Даже сейчас. Даже ненавидя. В этом и есть вся трагедия. Он будет причинять вред только себе. Как уже сделал.
Говоря это, Тая даже не представляла, как заблуждается..
Внутри «Кузницы», у огня, атмосфера была натянутой, как струна перед разрывом. Марк чувствовал это кожей. Весёлость Димона была наигранной, взгляд Егора ускользал. Они что-то затеяли. Его внутренний радар, тот самый, что спасал в сотнях опасных сделок, замигал красным сигналом тревоги. «Интересно, на что они рассчитывают? На сцену? На исповедь? На моё «человеческое»? Они забыли, что в том аду, куда она меня отправила, от «человеческого» ничего не осталось. Остался только холодный двигатель мести… нет, не мести. Защиты. Защиты от дальнейшего поражения».
— Ладно, довольно сидеть, — встал Егор, слишком резко.
— Пойдём, на крыльце воздухом глотнём. Что-то от печки голова кружится.
— Мне не кружится, — холодно парировал Марк, не двигаясь с места. — И врачи не рекомендуют переохлаждение. Иди один, если хочешь.
— Да брось, — вступил Димон, поднимаясь и как бы невзначай беря Марка под локоть, помогая встать. Сила в его руке была недвусмысленной. — На пять минут! Вспомни, как мы тут раньше, на этом самом крыльце, все главные решения принимали. Мир делили. Пойдём, постоим, как в старые добрые.