Она все-таки заплакала. Осторожно так, кажется, надеясь, что я не замечу, попыталась слезы смахнуть. Ну и что мне с ней делать? Присел я рядом, обнял ее, по голове погладил, а она ко мне прижалась и сорвалась — разрыдалась в голос. Может быть, вот сейчас выплеснет все и успокоится? И вопросы задавать перестанет?
Я ей всякую ерунду шептал, гладил, пытаясь утешить. Наверно перестарался я, ее наглаживая. Рукам ведь не прикажешь, как привыкли, так и гладили невесту мою. А она вдруг подняла заплаканное лицо и…
Надо было сразу оттолкнуть ее, когда она целовать меня начала. Возможно, даже надо было гадость какую-нибудь сказать, чтобы думать не смела о чем-то таком! Не от большой любви она это сейчас делает. От отчаяния, с перепугу, да мало ли от чего. Может быть, вот как Иоханна, решила, что помирать девственницей не комильфо, поэтому и полезла к первому попавшемуся мужчине, который к ней по-человечески отнесся. И вот даже мысли не возникло у нее о девичьей чести и белом свадебном платье. Раздевать меня начала. А я что? Я же не железный. И вообще вот благодаря Саффе, той, которая в моем времени, я уже больше месяца воздерживаюсь. А тут она. Саффа собственной персоной. И такая настойчивая.
— Так нельзя! Перестань… пожалуйста!
Я ее даже оттолкнул. Почти.
— Я умру скоро. Я знаю. Ты это тоже знаешь. Я тебе нравлюсь. Я вижу, как ты на меня смотришь. Ты…
Ее шепот легким ветерком коснулся моего лица, растрепал волосы. Что она сказала, не знаю. Не расслышал. А если бы и расслышал, то не понял бы наверно.
Невозможно было думать ни о чем, кроме сидящей передо мной девушки. Я готов был миллион раз умереть по одному ее слову. Если бы понадобилось, я бы мать с отцом ради нее убил! Я бы ползал перед ней на коленях, радуясь каждому, пусть даже вскользь брошенному в мою сторону взгляду. Все сокровища, всех доступных мне миров к ее ногам сложил бы. Но ей не нужно было что-либо подобное. Она всего лишь попросила помочь ей избавиться от одежды. А потом… потом, даже если бы в пещеру ворвался Кир на коне с саблей наголо, я бы вряд ли остановился.
* * *Я… я не только теряю дар речи, я, кажется, и дышать не могу. Лиафель, лесная фея. Она все также хороша, как и раньше. Хотя о чем я, она же эльф. И если маги кажутся нам долгожителями, то эльфы — почти боги, не знающие старости и болезней, зато прекрасно погибающие из-за своей дурости, высокомерия и самонадеянности. Так и эта прекрасная темноволосая ясноглазая дрянь, вроде как, умерла тридцать один год назад у меня на глазах. А сейчас, стало быть, у меня либо галлюцинации, либо кто-то меня в свое время жестоко и цинично обманул. Даже и не знаю, что лучше.
А ей идет эта новая прическа — почти ежик, хотя жаль волосы — темные, шелковые, которые так приятно было гладить, и которые цеплялись за сучки и колючки, когда моя ненаглядная носилась по лесу на своем скакуне. Она и тогда любила повыпендриваться. Ох… Сучка… гадкая эльфийская сучка…
Вот она плывет мне навстречу. Именно, что плывет, и даже полы платья музыкально колышутся, будто так и задумано. О чем я? Конечно, задумано.
— Вальдор! — мурлычет она, протягивая мне навстречу хрупкие руки с тонкими запястьями, — я так рада тебя видеть.
Врет! Вот точно врет! И все же я сжимаю пальцами ее запястья, и мне тяжело дышать. Тридцать один год прошел. Тридцать один год назад я уверил себя в том, что ее не увижу. Какая жалость, что случилось иначе, и каким я был дураком, когда этого не желал. Телом и душой предчувствую неприятности. Не маг я, к счастью, но эмпатом, пусть в легкой (опять же, к счастью) форме мне быть не запретишь, и уж если я считаю, что быть беде, последняя непременно откуда-нибудь вылезет. Вот и вылезла.
За моей бывшей любовью следует какой-то белобрысый субъект — забитый, несчастный, испуганный юный эльф. Он идет, опустив глаза и плечи. Его-то она зачем сюда притащила?
— Знакомьтесь, Вальдор, — низким певучим голосом проговаривает Лиафель, — это Шеоннель. Твой сын.
Мой сын. Приплыли. И спрашивать, точно ли она в этом уверена, смысла нет. Даже если лжет, не признается.
Эльфийка шипит что-то сквозь зубы, и бедняга, которого только что назвали моим отпрыском, делает шаг вперед.
— Посмотри на меня, парень, — говорю я. Шеоннель поднимает испуганный взгляд.
И что мы имеем? А имеем мы явное фамильное сходство, если на ушки, конечно, не смотреть. Цвет глаз у него мамин — темно-карий, а вот разрез-то мой. И нос мой, и подбородок. Форма лица, правда, неизвестно чья — прямоугольная какая-то. Наверное, кто-то из дедушек порезвился. И ростом он пониже меня будет примерно на полголовы, и сложен не как я — он худощавый и тонкий в кости. Ох, боги, но все равно ведь похож. Скажу, конечно, Саффе, чтоб проверила, но и так верю — мой он, то есть от меня. Красивый, кстати, мальчик получился. Удаются у меня дети, надо признать. Еще бы вот это выражение обиженного жизнью с его лица стереть, вообще было бы хорошо. А то не идет такое принцам Зулкибара. Ой, ёптыть! Принцам Зулкибара…