Два долгих гребаных года.
Два долгих года я переживал, что она может никогда не вернуться из того места внутри себя, где она потерялась.
И теперь, как раз когда я почувствовал, что она наконец-то выздоравливает, это происходит, и я, честно говоря, не знаю, какой длительный эффект это окажет на нее. Я могу только надеяться, что она стала достаточно сильной, чтобы понять, что у нее есть вся сила мира, чтобы снова стать цельной, и мужчина, который готов бороться зубами и ногтями, чтобы помочь ей достичь этого.
— Как давно ты знаешь?
Я чувствую, как рука Ди крепче сжимает мою, безмолвно давая мне понять, что она тоже слушает.
— С тех пор, как ты вынес ее из «Heavy’s».
Мой взгляд устремляется на лицо Ди. Даже когда ее глаза все еще закрыты, как будто она мирно спит, одинокая слезинка выкатывается и скатывается по ее лицу, говоря мне, что она знает, как много видел Мэддокс.
— Ты никогда ничего не говорил, ни разу. Я не понимаю, почему ты разозлился, если бы смотрел на это вместе с ними. — Я стараюсь говорить непринужденно, но внутри, зная, что я, по-видимому, настолько прозрачен для Мэддокса, насколько это возможно, и он все еще держал рот на замке, немного тяжело это переварить.
— Это было не мое дело. И прежде, чем ты разозлишься, я не просто сидел сложа руки и игнорировал это. Я наблюдал, и, если бы я хоть на секунду подумал, что ты не справишься, я бы вмешался. Не буду врать. Было время, когда вы оба пытались заставить друг друга ревновать или разозлились настолько, что перестали пытаться, и я чуть было не ляпнул что-нибудь. Хотя мне бы это не принесло ни капли пользы. Ей не нужно, чтобы я совал свой нос куда не следует. Это всегда был ты. Не у каждого хватило бы терпения оставаться рядом, когда конечный результат — большая неизвестность.
Рука Ди сжимается в моей так сильно, что становится больно, хотя ее лицо по-прежнему остается расслабленным. Я даже не знаю, как начать реагировать на все это. Я не могу злиться, потому что он прав. У меня все было под контролем, но было бы приятно знать, что я сражаюсь не в одиночку.
— Терпение даже не имело значения. Когда ты любишь кого-то, ты борешься. Ты борешься за него, и с ним. Тогда ей было нужно, чтобы я боролся за нее, и я буду продолжать это делать, пока она снова не сможет бороться за себя. — Я чувствую, как он подходит ко мне сзади и крепко сжимает мое плечо, предлагая мне свою силу.
— Вот именно поэтому мне и не нужно было ничего говорить. — Он подходит к другой стороне кровати, наклоняет голову к ее уху и говорит достаточно тихо, чтобы я его не слышал. Ее глаза резко открываются, и она смотрит прямо на меня. Мэддокс наклоняется, целует ее в лоб и выходит за дверь.
— Что он сказал? — Шепчу я, не прерывая зрительного контакта.
— Он… он сказал, что нам пора начать сражаться в одной войне, а не в разных битвах.
Я киваю головой. Он прав. Ди всегда боролась со мной, боролась с собой и убегала от своих страхов. И я боролся за нее со всем миром, пока она это делала.
Пришло время. Пришло время ей впустить меня и позволить мне помочь ей исцелиться.
С Ди легче сказать, чем сделать, но когда я смотрю ей в глаза, я вижу не тот барьер силового поля, который обычно у нее на месте. Нет, я заглядываю ей прямо в душу, и любовь, которую она тщательно скрывает, на этот раз не замаскирована. Именно в этом вся надежда, в которой я так нуждаюсь.
Глава 13
— Если ты не перестанешь обращаться со мной как с чертовым ребенком, я выйду из себя. Серьезно, Бек. Я хочу домой. Я хочу спать в своей постели. — Он смеется, на самом деле смеется мне в лицо, прежде чем повернуться обратно к плите и перевернуть блин, который он жарит.
О, этот невыносимый человек. И будь он проклят за то, что испек блинчики, достойные того, чтобы я целовала ему ноги.
Прошло две недели. Две чертовы недели с тех пор, как меня выписали из больницы, а он ни разу не отошел от меня. Он становится долбаной Бетти Крокер и домохозяйкой Сьюзи в одном лице, он слишком хороший. Он готовит мне еду, стирает белье, и держу пари, если бы я попросила, он бы подтер мне задницу.
Не поймите меня неправильно. Я благодарна за помощь, но я ни разу не выходила из дома с тех пор, как мы вернулись. Первую неделю я не думаю, что смогла бы выйти, даже если бы захотела. Мои ребра ныли от боли всякий раз, когда я двигалась, а лицо вызвало бы кошмары у маленьких детей. Я все еще выгляжу так, будто дралась в полуфинале боксерского поединка и проиграла, но, по крайней мере, синяки не такие уродливые и яркие, как раньше, и опухоль спала настолько, что я выгляжу более-менее нормально.