— Ты думаешь?
— Если уж начистоту, я ожидала чего-то более оригинального, но и так сойдёт. Кстати говоря, фигура у тебя зачётная, тут-то не поспоришь.
Я промолчал. Я всегда молчу, когда получаю комплименты, потому что, если ты молчишь, то в 99% случаев собеседник, не услышав в ответ слов благодарности или встречного комплимента, дальше продолжает льстить. Занятное зрелище, ей Богу, обязательно попробуйте.
Стоит ли рассказывать, что мы неистово разорвали друг на друге одежды, совокуплялись на столе, сталкивая ногами и руками тарелки наземь? Стоит ли рассказывать, что мы свалились со стола, а потом невозмутимо продолжили трахаться, как дикие звери, — выли, стонали, кричали от удовольствия, кричали от боли, которую причиняли нам осколки фаянсовой посуды, впивающиеся в кожу?
Рассказывать об обезумевших пьяных одиноких людях непросто, но я всё-таки решусь, вернее сказать — попробую. Впрочем, вся моя книга«Бекстейдж», это рискованная попытка поведать вам, о мужчинах и женщинах, которые начитались сказок, любовных романов, насмотрелись кино о выдуманной счастливой любви. О нас, уверовавших, что любовь — это чувство бесконечно, что любовь ждёт каждого человека, где бы он не находился. О нас, о бывших инфантилах, чьи разумы прошли через шоковую терапию гнусной реальности, и ныне каждый подвергшийся сей процедуре мнит себя бездушным циником. О нас, о бедолагах, коим остаётся лишь раскручивать психику алкоголем, наркотиками, адреналином, чтобы хоть что-то почувствовать, чтобы механические движения в сексе имели хоть какой-то маломальский смысл, чтобы, вообще, был хоть какой-то маломальский смысл…
Мне кажется, лучше средство от одиночества, заключается в том, что нужно присоединиться к жестокому безумному миру, а для этого, стало быть, нужно самим сойти с ума.
— Я сейчас сойду с ума — с тяжелым придыханием произнесла Катя. — Макс, не шевелись.
Прекратив работать бёдрами, я выпустил из рук упругую задницу рыжей, выпустил, так сказать, бразды правления. После чего с жадностью озабоченного подростка схватился за сочные груди. Катя окончательно обезумев от единоличной власти, скакала на мне всё быстрей и всё выше. В итоге пенис выскользнул наружу. Его влажная головка ощутила легкую ночную прохладу, определила скорость и направление ветра.
Рыжая уселась на меня снова. Фаллос согнулся под экстремальным углом. Сперва почувствовался дискомфорт, следом за ним — режущая боль, возникшая при стремительном проникновении во влагалище, которое, надо отметить, сжалось до девственных размеров. Я взвыл от ужасной боли, но девушка ничего не услышала, поскольку она сама кричала, сдавливая вагинальными мышцами мужской член в приступе оргазма. Внутри наезднице стало невероятно мокро, она скатилась с меня, чмокнула в щечку и задыхаясь сказала:
— Обязательно повторим.
Я ничего не ответил. Мне было жутко больно, было до жути страшно, но совладав с собой, я всё же взглянул на обмякший член. Он был испачкан тёмно-вишневой жидкостью, лобок тоже. Чувство смертельной опасности заставили меня вскочить на ноги. В свете приглушенного освещения глаза с ужасом наблюдали как с пениса мерно капает кровь.
— Твою то мать! — вырвалось у меня из глотки.
— Твою то мать, — шёпотом произнесла Пальма, глядя на моё израненное причинное место.
Глава 5
Она стояла в коротком простеньком белом платьице, держа в руках небольшой тортик с горящими свечками. Её красивейшие миндалевидные зелёные глаза, приобрели округлую форму, выражающие удивление, испуг и ещё что-то.
— Макс, что это, за нахрен, такое?! — крикнула неожиданно высоким, срывающимся фальцетом Катерина.
Пальма сделала шаг в сторону, устремляя испепеляющий взгляд на голую девушку. Рыжая ничуть не смутившись, взяла со стола лоскут моей изорванной футболки, обтерла им лобок и модельной походкой отправилась в дом.
Пораженный невозмутимостью Катерины я уселся в кресло, закурил. Некоторое время мы с Пальмой пристально друг другу смотрели в глаза. Пальма беззвучно открывала и закрывала рот, видимо ей никак не удавалась подобрать нужных слов. В конце концов она произнесла:
— Развлекаешься, блядь?
Мы с Пальмой были близки не так уж много времени, но всё равно я никак не мог себе представить, что это прелестное воспитанное существо может браниться.