После нескольких минут шутливого препирательства соглашались на пяти рублях. Но когда сестра выходила из комнаты, Бела Кун торжествующе вытягивал из кармана еще пятерку: «Эту я уже раньше припрятал». И смеялся, смеялся до слез. «Но только смотрите не проговоритесь», — предупреждал он меня.)
Агнеш было шесть месяцев от роду, когда отец видел ее последний раз. Фотографию дочки и мою он пронес через фронт, плен, гражданскую войну и привез домой.
Теперь, в ходе беседы, он спросил вдруг, как я воспитываю Агнеш.
— Надеюсь, не научили ее верить в бога! — И, не дождавшись ответа, тут же непререкаемо заявил, что впредь о н сам будет воспитывать ее: — Хочу, чтобы стала хорошей коммунисткой.
И рассказал, что в России после взятия власти очень много сделали для пролетарских детей. Национализировали лучшие особняки, дворцы и передали их под детские сады, детские дома. Рассказывая, он пришел в такое возбуждение, что я подумала: вот пойдет сейчас отбирать пештские дворцы и виллы и отдаст их пролетарским детям.
(Помню, на второй день после приезда мы отправились с ним гулять в Буду, и он, указывая на великолепные особняки и виллы, сказал: «Видите, в таких домах живут в России Ленина дети пролетариев. И у нас будет то же самое, как только возьмем власть в свои руки».)
…И он задавал мне один вопрос за другим. Только позднее заговорил о себе. Коротко рассказал о том, через какие прошел мытарства вместе с товарищами, участниками движения военнопленных, пока они добирались домой. Дорогой — так как он ехал под видом врача — пришлось даже лечить больных. Однажды ему хотели было всучить гонорар: лекарство, видите ли, помогло, что он выписал больному. Но охотней всего вспоминал о том, как его бранили в вагоне, всеми словами честили, «гадом-буржуем» называли, и все за меховую шубу. «А мне будто маслом по сердцу, — рассказывал он, — хотя того и гляди изобьют». Потом сказал, что Янчик, Рабинович, Фецко, Пор и Вантуш уже здесь, вскоре вернутся и остальные товарищи. И тогда они вместе с оппозиционно настроенными социал-демократами и молодыми революционерами — Корвином, Хевеши, Мошойго и другими учредят Компартию Венгрии. Главной ее задачей будет революционизирование масс венгерских рабочих и крестьян. Массы должны понять, что социал-демократы не могут руководить революцией, что давно оторвавшиеся от рабочих лидеры не в силах, да и не захотят понять ситуации. Они и впредь будут вести рабочее движение в духе реформизма. Это и прежде было плохо, а «теперь уже и вовсе черт знает что!».
Потом спросил, как я отношусь к его деятельности в России и к тому, что он и дома собирается продолжать революционную работу. Я ответила: зная его прошлое в рабочем движении, считаю совершенно естественным, что он и в России стал на сторону революции и дома тоже будет бороться.
— Когда у нас производили обыск, — рассказала я, — и полицейские спросили: «Зачем понадобилось вашему мужу участвовать в революции чужой страны?» — я им так сказала: «Вы отлично знаете, что Бела Кун был левым социал-демократом, так чего ж удивляетесь, что он участвует в русской революции? Уж не думали ли вы, что он станет на сторону русской контрреволюции?»
— А они вам что ответили? — спросил Бела Кун.
— В сущности, ничего. Начали грубить.
— А вы?
— Не реагировала.
Еще раз одобрив его намерение продолжать революционную работу, я заметила, что венгерская буржуазно-демократическая революция не оправдала возложенных на нее надежд. Рабочие и крестьяне недовольны, и даже часть мелкой буржуазии сочувственно говорит о коммунистах. На одном митинге в Коложваре, где были не только рабочие, я увидела вдруг — все задрали головы кверху. Спрашиваю, что они там выглядывают, и слышу такой ответ: «Бела Куна ждут. Говорят, он прилетит на самолете. А вслед за ним целая армия пленных придет. Они уж тут наведут порядок!» Я улыбнулась. Тот, кто ответил мне, не знал, кто я такая и чему улыбаюсь.
Как и всегда, когда речь заходила о нем. Бела Кун оборвал разговор, перешел на другую тему. Спросил, что поделывает его старый друг Шандор Вийце. Винце в то время был директором Рабочей страховой кассы и членом Национального совета. Бела Кун прислал как-то на его адрес несколько брошюр, написанных им в России: «Кто платит за войну?», «Что такое Советская власть?», «Кому принадлежит земля?» Не знаю ли я, спросил он, что сталось с этими брошюрами? Я ответила, что Винце получил их, даже мне показал. А «Кто платит за войну?» оставил почитать, но только на одну ночь, строго-настрого запретив кому-либо рассказывать о ней: мол, могут выйти большие неприятности. В связи с этим я рассказала еще, что была на студенческом собрании, где выступал Винце. В конце речи он обратился к слушателям с призывом выйти на улицу, ибо там «бесчинствует чернь». Бесчинства заключались в том, что «чернь» хотела захватить фабрики. Крестьяне захватили уже помещичьи земли, кое-где прогнали помещиков, а у членов Национального Совета не хватало сил подавить эти движения. Они все просили помощи у Пеш-та. А помощь оттуда не приходила, вот и решили положить конец рабочим волнениям с помощью студентов.
Бела Кун удивленно слушал меня, потом, не скрывая радости, выразил удовлетворение, что я именно в таком духе рассказала ему о положении вещей, и добавил, что он даже не ожидал этого от меня. Потом, не скупясь на бранные слова, стал ругать почем зря Шандора Винце. Назвал его прогнившим социал-демократом и карьеристом. Меня похвалил:
— Я всегда знал, что могу на вас положиться, но теперь вижу, что мы и работать будем вместе!
Мне не хотелось портить ему настроение, опровергать создавшееся обо мне доброе мнение.
Что он может положиться на меня, это я знала, но буду ли работать в партии, в этом сомневалась, не считая себя ни достаточно зрелой, ни достаточно боевой. Были у меня и кое-какие предрассудки, для преодоления которых требовалось время. Бела Кун заметил мою неуверенность, но сделал вид, будто не придает ей никакого значения. Обещал на другой же день познакомить меня с товарищами, сказал, что он уже встречался с ними и о многом договорился.
Вдруг кто-то постучался в дверь. Я вздрогнула. Мы были на нелегальном положении, и мне показалось, теперь-то и начнутся неприятности. Но Бела Кун спокойно заметил:
— Наверное, кто-нибудь из России приехал и надо позаботиться о жилье.
(Его вечное стремление заботиться о ком-нибудь было мне отлично известно. Внимательным и заботливым он был не только к своей семье, но и к семье в более широком смысле этого слова. Считал своим долгом всем помочь, устроить на работу, достать квартиру. Товарищи привыкли к этому и, едва у них возникала малейшая нужда, тотчас обращались к нему. И он никогда не отказывал. В Москве тоже, кто бы ни пришел на квартиру или в Коминтерн, он всегда внимательно выслушает каждого и, если нужно, даст рекомендацию для устройства на работу, в больницу, в дом отдыха, снабдит советами и только после этого отпустит товарища. Правда, с рекомендациями не всегда сходило все благополучно. Иногда, не очень хорошо зная того или иного товарища. Бела Кун все равно давал ему рекомендацию. Когда же выяснялось, что данное лицо недостойно поддержки, смиренно выслушивал упреки: «Да не будьте вы, товарищ Бела Кун, таким добросердечным». И он давал обещание и держал его до первого случая. По счастью, такие огрехи бывали редки, ибо большинство венгерских эмигрантов были достойны его поддержки, чем Бела Кун очень гордился.)
Поступавший вошел в комнату, не дожидаясь ответа. Это был среднего роста черноволосый, смуглый мужчина. Увидев меня, он пришел в замешательство и начал усиленно извиняться.
Бела Кун представил его:
— Рабиновац. Хороший товарищ. Старый социал-демократ, активный участник движения военнопленных, инструментальщик… Садитесь, Рабиновац, и рассказывайте, что у вас нового с семьей, с невестой…
Рабинович (звали его, конечно, не Рабиновац, так ласкательно называл его только Бела Кун) вынул из кармана фотографию и гордо протянул мне.