Помню, вскоре после основания партии Бела Кун должен был выступить в университетском так называемом «Гояваре» с докладом «Вильсон или Ленин». Народу собралось столько, что в зале негде было ступить. После доклада разгорелась жаркая дискуссия. Продолжалась она несколько часов, и пришлось ее перенести даже на другой день. Несмотря на то, что Бела Кун резко осуждал господствующие классы, буржуазное правительство, а также поддерживавших его правых лидеров социал-демократии, полицейские, чувствуя разгоряченную атмосферу, не посмели закрыть собрание.
На стенах домов Будапешта запестрели плакаты и листовки: «Чего хотят коммунисты? Каковы их цели?»
А коммунисты пользовались всеми формами агитации, были так находчивы в выработке лозунгов, что даже лидеры социал-демократической партии удивлялись: «И откуда что берется у этих проходимцев! Один лозунг выбрасывают за другим».
Но дело было не в лозунгах, а в пролетарской революции. За короткое время коммунисты установили такую крепкую связь с массами, так глубоко прониклись надеждами и стремлениями к переменам рабочих, бедных крестьян и интеллигенции; «Вереш уйшаг» так убедительно писала о пролетарской революции как о единственном выходе из положения, что измученные за войну миллионы венгров, вся потрясенная страна надеялась: компартия избавит ее от этой все более трагической жизни, найдет выход из кризиса венгерского общества.
Прошло всего несколько недель, и Компартия Венгрии стала ведущей силой в стране.
НА ВИШЕГРАДСКОЙ УЛИЦЕ
Центральный Комитет Коммунистической партии Венгрии помещался на Вышеградской улице, в доме № 15. Эта улица и этот дом стали символом революции в глазах трудящихся масс. ЦК был всегда битком набит рабочими, солдатами, молодежью, которые хотели тотчас получить ответ на каждый вопрос и непременно потолковать с кем-нибудь из товарищей, побывавших в России, а «если можно, то с самим Бела Куном».
Поутру, уходя из дому, Бела Кун никогда не говорил: «Я пойду в ЦК», а всегда — «на Вышеградскую». И мы уже знали, что он не вернется домой ни к обеду, ни к ужину. Вышеградская забирала человека целиком, все прочее отходило для него на задний план. «Какой там обед, найдем что-нибудь перекусить. Был бы кусочек сала с паприкой (любимая еда Бела Куна), и все в порядке!»
Поначалу такой метод работы казался мне странным, потом я привыкла и больше не возмущалась, вопросов не задавала, боялась, мещанкой сочтут. Когда же поздно вечером Бела Кун являлся домой, притащив с собой, как всегда, двоих-троих, и говорил: «Дайте что-нибудь поесть товарищам, да и мне тоже! Зверски проголодались…» — я уже без звука приносила это «что-нибудь» и сама усаживалась вместе с ними за стол. Частенько до рассвета слушала рассказы о различных успешно проведенных мероприятиях на заводах, в казармах, на улицах — повсюду, где только были массы.
Случалось, что на каком-нибудь заводе выступали социал-демократы и коммунисты, а рабочие приветствовали только коммунистов, криками «ура» встречали только товарищей, вернувшихся из России, которые успели им уже передать свою любовь и уважение к Ленину. Не раз случалось, что с этих собраний социал-демократов изгоняли свистками и улюлюканьем.
…Договорившись обо всем и поевши скудный ужин, товарищи уходили восвояси, а Бела Кун еще долго не спал: думал о планах на ближайшие дни, об очередной передовице «Вереш уйшага».
В связи с «Вереш уйшагом» мне хочется сказать несколько слов о Пале Хайду, которого, по-моему, что-то слишком мало вспоминают.
Пал Хайду с юности (он был на десять лет моложе Бела Куна) участвовал в венгерском антимилитаристском движении, потом — в основании КП В и в редактировании «Вереш уйшага». В Москве работал старшим научным сотрудником в Институте Маркса и Энгельса, затем редактировал журнал «Шарло еш калапач» («Серп и молот»).
С самого начала своей революционной деятельности Хайду был Одним из самых преданных боевых соратников Бела Куна. Бела Кун любил Хайду за его принципиальность, самоотверженное отношение к работе, за отсутствие какого-либо интеллигентского чванства. Но вместе с тем частенько поругивал его за чрезмерную застенчивость, неуверенность в себе и стремление всегда оставаться в тени. Сколько раз объяснял он Хайду, что эти его черты идут в ущерб работе, мешают развернуться его способностям. Хайду в таких случаях заливался румянцем, точно красна девица, и безнадежно махал рукой: мол, и нет у него никаких способностей. Если же Бела Кун в ответ на это разражался гневной тирадой, он обижался и молча уходил. Но мир и согласие воцарялись обычно на другой же день, как только Бела Кун приглашал его и поручал работу, которая Хайду была по нраву. Он выполнял ее добросовестно и отлично, как всегда, и так же краснел и смущался, когда его хвалили.
Жизнь и деятельность этого чистого, бескорыстного и глубоко идейного человека могли бы служить образцом для современной молодежи. Пал Хайду заслуживает того, чтобы его имя сохранилось в памяти людей.
Пожалуй, одной из труднейших задач была организация работы в провинции. Туда следовало направить особенно смелых, опытных рабочих. Выбор пал на Ференца Янчика, Эде Клепко, Деже Силади и Фридеша Карикаша.
Надо было позаботиться и о работе в армии. Для этого сразу же нашлись испытанные коммунисты, прошедшие школу русской революции, — Ференц Мюнних и Отто Щтейн-брюк.
Немало забот доставляла и работа с молодежью. Хотя Пал Хайду и Ласло Борош были молоды (да и Бела Куну шел лишь тридцать четвертый год), однако их направили на «взрослую» работу, в центральный орган партии — газету «Вереш уйшаг». Наиболее подходящим для организации рабочей молодежи оказался Янош Лекаи. Он уже до этого руководил молодежной организацией СДП, которая сразу примкнула к коммунистам, а кроме того, был особенно популярен за участие в покушении на Иштвана Тису.
Много сил отдавал и Бела Кун молодежи, к которой его всегда влекло.
Рассказывая о своей первой встрече с Бела Куном, Ласло Борош пишет: «Когда Эрне Зайдлер представил меня в кафе Зееман доктору Шебештьену (Бела Кун жил еще тогда под этим именем) и сказал ему, что я один из руководителей «нашего» юношеского движения, Бела Кун тут же прервал начатую с другими беседу и сказал мне примерно следующее: «Работа с молодежью одна из самых важных наших задач. Куйте железо, пока горячо! И что бы вам ни понадобилось, тотчас приходите ко мне. Если нужен будет где-нибудь докладчик, я и сам с удовольствием пойду куда угодно, потому что молодежное движение важнее всего. Мы учредим для вас и отдельную газету, словом, работайте не покладая рук».
Работа с молодежью так и оставалась до конца его жизни любимым занятием.
Помню, когда в 1923 году Бела Кун вернулся с Урала и ему предложили выбрать себе дело по душе, он сразу попросился на молодежную работу — стал уполномоченным ЦК РКП(б) в ЦК РКСМ и оставался там, пока не пришлось перейти в Коминтерн и взяться за руководство отделом агитации и пропаганды. Но и там он никогда не терял связи с молодежью. «Комсомольские вожди» того времени все бывали у нас дома.
Бела Куну были близки эти задорные молодые люди, яростные спорщики, беспокойные девушки, юноши, которые почти детьми ринулись с винтовкой в руках на защиту революции, а потому и позже ни перед кем не склоняли головы. Они не признавали непререкаемых авторитетов, их можно было убедить только силой логики, превосходством знаний. Почитали они только революционную принципиальность. «Это будут отличные коммунисты! Я верю в них!» — с гордостью говорил Бела Кун и втайне проверял самого себя, заглядывая в восторженные, но пытливые и строгие глаза комсомольцев двадцатых годов.
Руководители СДП знали Бела Куна еще по предвоенному рабочему движению, а некоторые, как, например, Кунфи, Вельтнер, Гарбаи, Адольф Киш, были даже непосредственно связаны с ним по работе. Пользуясь личными отношениями, они всячески пытались оказывать на него давление, мешать его работе. Играли при этом на самых разных струнах, в первую очередь на его чувствительности. Говорили о расколе партии, о братоубийственной борьбе и о том, что он, Бела Кун, не жалеет «старых испытанных борцов рабочего движения» и хочет отстранить их, связывается с «никому не известными проходимцами», с людьми, у которых нет никаких корней в рабочем классе.