«Венгрия, — утверждали они, — принадлежит к западному миру, поэтому должна пойти по пути западных демократий». Однако о русской революции они отзывались сочувственно, с особым почтением говорили о Ленине, но вместе с тем их бросало в дрожь при одной мысли, что Венгрия может последовать примеру России.
Когда же эти «старые друзья» увидели, что им не удается убедить Бела Куна, они яростно устремились против него и против КП Венгрии. И в этой борьбе для них все средства были хороши. В клеветнических наскоках, во всякого рода очернительстве они шли рука об руку с буржуазией, иногда даже опережая ее. Начиная от «русского рубля», «Непсава» выдумывала все, чем, как ей казалось, можно отпугнуть массы от коммунистов.
И ничего не помогло! Рабочие на заводах, солдаты в казармах и даже крестьяне — все они, разочарованные буржуазной революцией, с воодушевлением слушали Бела Куна и других вернувшихся из России, восторженно внимали их речам о русской революции, о большевистской партии, о Советской республике и Ленине.
Рабочие крупнейших будапештских заводов валом повалили в коммунистическую партию.
Борьба, которую вела в ту пору КПВ за овладение массами, осталась в памяти даже у тех, кто только издали наблюдал за ней.
Бела Кун каждый день выступал где-нибудь, причем совсем иначе, чем присяжные ораторы социал-демократов. Он научился у Ленина говорить просто, но не поверхностно, всегда опираясь на факты, освещая их с самых разных сторон, по нескольку раз повторяя основные доводы. В его речах не было обычных для ораторов СДП пышных фраз, банального красноречия, дешевых эффектов, он повторял вслед за Марксом, что у пролетариата нет нужды перенимать фразеологию буржуазных революций.
Отсутствие краснобайства и ложного пафоса характерно было вообще для Бела Куна, хотя он был и оратором и агитатором и своими речами умел подчас в самой сложной обстановке переломить настроение масс.
Мне хочется привести любопытный рассказ Шандора Сатмари, ветерана и певца венгерской революции:
«В декабре 1918 года мы были в казарме Марии Терезии. Солдаты ждали посланца компартии — Бела Куна, офицеры стояли, зеленея от ярости, и клялись, что прикончат этого бунтовщика, если он только посмеет сунуть нос в казарму. (Казарма носила имя плодовитой, как крольчиха, габсбургской императрицы.)
Бела Кун приехал. Коммунисты еще в воротах предупредили его об опасности. Он махнул рукой и поспешным шагом вошел во двор. (Бела Кун всегда ходил быстро.) Поднялся на трибуну, успел только промолвить «Братья солдаты!» — как вдруг какой-то кадровый офицер прямо с двух шагов наставил на него винтовку. Нацелился. Мы все оцепенели. Застрелит! Но вот в гробовой тишине послышался голос Бела Куна: «Капитан! Если хотите выстрелить, то спустите сперва предохранитель. Уж это вы должны были бы знать…» Раздались оглушительные крики «ура». Солдаты, стоявшие рядом с офицером, вывернули у него из рук винтовку. Мы оглянуться не успели, как он уже выскочил из ворот казармы. Вслед за ним полетел его кивер. Бела Кун произнес речь. «Да здравствует революция рабочих и крестьян!» — отдавалось эхом от стен еще недавно королевско-императорской казармы.
Солдаты подняли Бела Куна на руки».
Члены буржуазного правительства, лидеры социал-демократической партии и профсоюзов с ужасом взирали на происходящие события. Они видели, как растет авторитет компартии, как у них у самих ускользает власть из рук.
Начались преследования коммунистов. Вышеградская, Идьнекская улицы, казалось, были оккупированы, столько сновало по ним полицейских в форме и в штатском. Руководители компартии вынуждены были то и дело менять квартиру. Бела Кун, опасаясь, что дома его арестуют, часто оставался ночевать в санатории, куда меня поместили на лечение.
Изо дня в день все усиливалась и борьба между коммунистами и социал-демократами. Коммунисты объявили на 20 февраля митинг в Вигадо, участниками которого были в большинстве своем безработные. После митинга направились на Вышеградскую улицу, потом к дому редакции «Непсавы», чтобы выразить свой протест против напечатанной в газете клеветнической статьи. Полиция дала залп в толпу. После этого поднялась неистовая перестрелка. Было убито несколько полицейских, и хотя, обезумев от страха, они сами стреляли друг в друга, однако это было хорошим предлогом, чтобы рассчитаться с руководителями компартии.
В десять часов вечера к нам на квартиру явился Дёрдь Нанаши — позднее он стал предателем — и рассказал обо всех событиях. Попросил Бела Куна уйти из дому, ибо, по его точным сведениям, ночью начнутся аресты руководителей партии. Бела Кун сказал, что никуда не пойдет, так как рабочие этого не поймут; их арестовывают, а руководители где-то отсиживаются. Но чтобы движение не осталось без руководства, пока они будут в тюрьме — относительно сроков заключения Бела Кун был настроен весьма оптимистически, — он поручил Нанаши сообщить некоторым товарищам, в том числе и Самуэли, с которым договорился заранее, чтобы они немедленно ушли в подполье.
Нанаши попрощался. Мы легли, но не спали.
Часов около двенадцати раздался стук в дверь. Открывать пошла хозяйка квартиры. Комната мигом наполнилась жандармами и полицейскими. Бела Кун живо оделся и вышел из спальни. От шума проснулась моя четырехлетняя Агнеш и спросила: «Кто тут?» — «Товарищи пришли к твоему отцу, — сказала я, — спи спокойно!» Но она не послушалась, выскочила из постели и побежала прямо к «товарищам». Приветливо поздоровалась с ними и сказала: «А вот хозяйка у нас буржуйка». Начальник полиции — Ласло Нанаши (как выяснилось позднее, родной дядя Дёрдя Нанаши, он и завербовал его на службу в полицию) принял заявление Агнеш «очень близко к сердцу» и возмущенно заявил мне, что «нехорошо воспитывать ребенка в таком враждебном духе». Потом немедленно прошел к хозяйке, думая, вот у кого получит он необходимые показания против Бела Куна. Но не тут-то было. Хозяйка отозвалась о нас наилучшим образом: «В жизни не было у меня таких хороших жильцов; Агнеш люблю, как дочь родную. А что болтает четырехлетняя девочка, этому не следует придавать значения». Нанаши вернулся от нее разочарованный.
Снова заговорил с Бела Куном, упрекнул его, мол, зачем он подстрекает людей к бунту, потому-то и опять потоки крови. «У меня сердце готово разорваться, когда я вижу, как льется кровь людская». Бела Кун ответил ему спокойно и тихо: «Будь у вас такое чувствительное сердце, оно уже разорвалось бы в войну». Нанаши не нашелся что сказать. Вел себя все строже и строже. Пытался вести допрос и одновременно наблюдать за обыском.
В квартиру набивалось все больше жандармов и полицейских. Дом был оцеплен и снаружи. Когда обыск окончился — длился он несколько часов, — Нанаши представил ордер на арест. А мне сказал, чтобы я явилась утром в полицейскую управу, разыскала его и передала Бела Куну маленькую подушку, полотенце, мыло, зубную щетку и какую-нибудь еду. Но прежде чем выехать, чтоб я позвонила ему. Он записал свой телефон. Затем, как человек, отлично выполнивший порученное ему задание, приказал Бела Куну следовать за ним. Меня попросил не беспокоиться, ибо мне ничто не грозит. Потом со всей оравой двинулся к дверям. В прихожей ему пришло вдруг в голову заглянуть на кухню и в кладовку. И тут он заметил еще одну дверцу. Отворил ее. В каморке для прислуги в полной военной форме спал молодой человек. Нанаши разбудил его и, хотя ордера на его арест у него не было, увел с собой.
О том, как очутился у нас этот товарищ, мы можем прочесть в воспоминаниях Бела Куна о Тиборе Самуэли:
«Тибор узнал откуда-то адрес и прямо с вокзала явился ко мне на улицу Идьнек, где я снимал квартиру.
— А вы, однако, легкомысленный человек, — были первые его слова. — Четыре сыщика стоят у вашего дома. В этой квартире вас может прикончить кто хочет и когда захочет. Почему вы не поселились в таком месте, где можно было бы поместить и парочку людей из Московской школы агитаторов?