Тщетно объясняла я ему, что об этом пока и речи~быть не может, что раны еще не скоро заживут и в больнице условия несравненно лучшие, чем в тюрьме, и, мол, пусть он радуется тому, что лежит здесь. Бела Кун не согласился со мной. А я решила не спорить: все равно в таком состоянии его никуда не могут перевезти.
Потом я каждый день приходила в больницу. На вопрос, как он чувствует себя, получала один и тот же ответ: «Скоро совсем поправлюсь! Вы за меня не волнуйтесь. Что с товарищами? Что с их семьями? Кого еще избили? В каких они условиях? Кто заботится о них? Что с движением? Кто уцелел на воле? Посмотрите, что будет через несколько недель. Главное, чтобы меня как можно скорее выписали из больницы… Хочу только одного: быть вместе с товарищами. Я уже все продумал, распланировал. А раны совсем не болят. Знаете что, принесите-ка лучше сала с паприкой да хлеба».
Как-то он вспомнил про своего друга Альпари. Спросил: «Что с ним? Если он на воле, непременно сходите к нему. Он позаботится о вас. Очень хороший товарищ!»
Я передала Альпари, что хочу увидеться с ним. Он явился на другой же день и с того дня каждое утро перед работой заходил к нам и заботился о нас, как настоящий друг и товарищ. Если случайно ему не удавалось зайти, мы очень чувствовали его отсутствие — трудно было обходиться без его умных и всегда обдуманных советов.
Эта большая дружба между семьями Альпари и Кунов сохранялась десятки лет. Заботы и горести друг друга мы переживали как свои собственные.
Бела Кун был так занят своими мыслями, что совсем забыл о ранах, которые все еще не закрылись у него на теле и особенно на голове. С избиения прошло одиннадцать дней. Он не жаловался на боль, скрывал ее. И увлеченно строил планы. Ругал лидеров СДП, господ министров и был очень доволен, что я ни к кому из них не обращалась с просьбами.
К изумлению врача, раны заживали очень быстро, и когда я на двенадцатый день пришла в больницу, уже не застала там Бела Куна. «Его перевели в Малую тюрьму, где сидят остальные коммунисты», — сообщили мне. И я поспешила получить пропуск в новое место его жительства.
Войдя в Малую тюрьму, увидела, что коммунисты-арестанты стоят вдоль стены в коридоре. Что это значит? Может, их увозят отсюда? — сразу заподозрила я что-то недоброе. Но когда подошла поближе, товарищи сказали мне, что они встречают Бела Куна. Он уже в канцелярии тюрьмы, и скоро его приведут сюда. Я тоже встала у стены, только по другую сторону коридора. Немного погодя привели его. Он еще с трудом передвигался, но теплая встреча товарищей заставила его позабыть о боли и даже о том, что он в тюрьме. Растроганный, благодарил он за встречу, потом с тревогой стал расспрашивать обо всех, кого не увидел здесь. Ему ответили, что некоторые еще лежат, так как у них пока не зажили раны.
Подошли тюремные надзиратели и разогнали арестантов по камерам.
Я осталась еще какое-то время с Бела Куном. Он рассказал мне о своих ближайших планах, дал указания, как связаться с товарищами, которые остались на воле, что им сказать, объяснял, как вести себя, чтобы не провалить никого и самой не попасть в беду.
Был очень доволен, что Альпари навещает меня, дает советы и заботится обо всем, что семью его не бросили на произвол судьбы. Потом снова перешел к политическим вопросам. «Попытайтесь^ сделать так, чтобы как можно больше людей получили пропуск в тюрьму. Если не дадут, надо поднять шум в газетах».
Он был весел, полон уверенности и даже шутил.
По прошествии стольких лет многое уходит из памяти, но одно я помню прекрасно — несмотря на бесчеловечную расправу и на довольно жесткий тюремный режим, которому, особенно вначале, подвергли коммунистов, мы почему-то не были напуганы. Когда все жены ехали вместе на 28-м трамвае в Центральную тюрьму, посторонние могли подумать, что едет группа экскурсантов. Такое бодрое настроение передавалось нам, очевидно, от мужей, несмотря на самые разные слухи, которые носились по городу. Толковали о том, что коммунистов вместе с семьями отправят во французские колонии, где их ожидает неминуемая смерть; что кое-кого повесят за подстрекательство к убийству; что в обвинительном заключении перечислены самые страшные преступления. Но все это не пугало нас.
Хотя арест руководителей был тяжким ударом для коммунистического движения, однако симпатия рабочих к коммунистам росла с каждым днем. Новый Центральный Комитет (руководил им из подполья Тибор Самуэли) вел работу рука об руку с сидевшими в тюрьме коммунистами, был тесно связан с Бела Куном, который и за решеткой работал с таким же рвением, как на воле. В распоряжении у него были книги, газеты и даже пишущая машинка. Обстановка в тюрьме стала такой, что иногда казалось, будто ты на митинге, а в другой раз — что в редакции газеты.
Бела Кун был так занят, так окружен все время товарищами, что бывали дни, когда ему не удавалось даже поговорить со мной. Я сидела, ждала его, а часы свидания тем временем кончались.
Рабочие поистине трогательно заботились о сидевших в застенках коммунистах. Приносили все: еду, одежду, книги. Сколько раз им выговаривал Бела Кун, чтобы не тратили столько денег. Но тщетно — еды приносили столько, что даже нас, жен, угощали.
Коммунисты завели в тюрьме свои собственные порядки. Выбрали доверенных, распределили между ними обязанности. Раздачу еды и подарков поручили Отто Корвину, а прочими делами ведал Ене Ласло — адвокат по профессии, который и прежде занимался защитой политических заключенных. Он же вел переговоры между коммунистами и тюремным начальством. Все это оказалось возможным лишь потому, что начальник тюрьмы да и надзиратели тоже старались быть в ладу с коммунистами. Они уже чуяли, куда дует ветер.
Только позднее узнала я — это закон подпольного движения, — что Бела Кун уже из тюрьмы установил связь с Лениным.
«Примчались с вестью к Лайошу Немети, — читаем мы в газете «Непхадшерег» от 1 ноября 1961 года, — чтобы он оставил свою партийную работу в провинции и срочно поехал к арестованным руководителям партии в Центральную тюрьму… Но от него хотели большего, чтобы он через фронты и белогвардейские банды прорвался к Ленину.
За шесть дней прибыл он из Будапешта в Москву. Но разве труднее всего было пробираться через фронты, спать в вагонах с углем? Нет, на него возложили более ответственную задачу — разговаривать с Лениным.
— Это было изумительное чувство, — рассказывает Не-мети. — Я сидел совсем близко к нему, видел его глаза, слышал голос, видел руку, которая записывала мои слова… слова рядового революции. Я точно передавал все, что меня просили устно передать. Но Ленину этого было мало. Он интересовался и другим. Хотел услышать и мое личное мнение… Я вытащил «Вереш уйшаг». Он сразу начал искать в ней статью Бела Куна. Интересовался всеми делами «молодых революционеров» (так называл он нас). Мне казалось, что человечество смотрит на меня его глазами».
Правда, еще до Немети Бела Кун в декабре послал к Ленину Владимира Урасова с запиской, написанной на папиросной бумаге. Через все границы и фронты вернулся Урасов к Бела Куну с ответом Ленина.
Большевик с 1906 года, опытный подпольщик, познавший всю хитрую механику нелегальной работы, Урасов, вернувшись в Будапешт, осторожно пробрался сперва в Зуглойский барак, где жили русские пленные. Отворив дверь барака, он спросил шепотом:
— Ну, как дела?
Слова его были встречены громовым хохотом.
— Володя! Ты почему говоришь шепотом? Ведь вчера вечером провозгласили Венгерскую советскую республику.
Это было 22 марта 1919 года.
До лидеров социал-демократии и правительства дошли вести о том, что коммунисты даже из тюрьмы ухитряются руководить движением и вообще пользуются невиданными для арестантов правами. Проведали они и о том, что рабочие собираются их освободить силой оружия.