Не учитывая обстоятельств того времени, легко, конечно, осуждать советское правительство Венгрии за ошибки, допущенные в земельном вопросе. Но не надо забывать, что правильное решение сельскохозяйственной проблемы, даже десятки лет спустя, все еще остается нелегкой задачей.
Разоренному мировой войной, обнищавшему от постоянных реквизиций венгерскому народу приходилось все возникающие вопросы решать без помощи извне. Напротив, соседние страны теснили его, а уж пшеницы-то вовсе неоткуда было ждать.
Бела Кун даже дома до поздней ночи все рассуждал о деревне, о вопросах снабжения горняцких районов, Красной армии. Разумеется, все эти проблемы были связаны друг с другом.
Приказчики, агрономы и управляющие, которых оставили в крупных поместьях, преобразованных в государственные хозяйства, служили тоже постоянной темой разговора. И это естественно, потому что названные люди в большинстве своем были врагами Советской Венгрии и саботировали. К ним назначали производственных комиссаров. Политически это были все надежные люди, но о ведении крупного сельского хозяйства имели весьма приблизительные понятия.
Бела Кун не раз говорил, что можно было бы одним росчерком пера удалить «спецов», но откуда взять новых, своих, преданных Советской Венгрии специалистов? А ведь они нужны немедленно. Бесспорно, что среди бедных крестьян, батраков немало умных, способных людей, которые рано или поздно научатся руководить государственными и кооперативными хозяйствами, как научились, например, в Шомоде. Только для этого нужно время. А необходимость снабжать города сейчас хватает за горло.
Совершенно понятно, что разделом крупных поместий осуществилась бы вековая мечта крестьян-бедняков. Но, с другой стороны, откуда возьмешь сразу все необходимое для обработки небольших участков?
Ене Варга перечислял множество упрямейших фактов и вообще выступал за экономически рентабельное крупное сельскохозяйственное производство. Дёрдь Нистор, обдумывая каждое слово, соблюдая долгие паузы, короче говоря, испытывая терпение слушателей, вставал то на сторону одного, то на сторону прямо противоположного предложения. Ене Гамбургер вносил свои предложения почти ощупью, как добросовестный врач при постановке диагноза, выхватывая доводы то из одного, то из другого выступления. Долговязый Карой Вантуш, сообщая о своих наблюдениях в Бихарском комитате и в Надьвараде, не делал никаких выводов.
Все размышляли об этом сложнейшем вопросе и, надо сказать, подходили к нему только с экономической, хозяйственной точки зрения, упуская важнейшую, политическую сторону.
Но главное, что все соображения вытекали ив концепции скорой победы всемирной революции, а это не была специфически венгерская концепция, это была концепция Ленина и III Интернационала. Поэтому мысль работала приблизительно так: если сейчас же поделим землю, сорвем снабжение Будапешта и других городов, а также и Красной армии — этих важнейших отрядов пролетарской диктатуры. И Советская власть падет. Таким образом, будет нанесен тяжелый удар другим странам Европы, которые стоят накануне пролетарской революции. А что получит беднейшее крестьянство? Ничего. Если Советская Венгрия падет, жандармы тут же сгонят новых хозяев с их земель. Надо выиграть время, время и еще раз время, тогда можно будет разрешить и земельный вопрос.
Конечно, все это я воспроизвожу схематично. Было еще много разных сторон этого вопроса, разных проблем, касающихся союза рабочих и крестьян.
Но при всем этом советское правительство за ничтожный срок своего существования вдвое увеличило денежную и натуральную оплату жнецов-сезонников и батраков.
Это был декрет большого значения!
Забывать о нем было бы тоже несправедливо.
Если б я занялась подробным перечислением того, что делал Бела Кун в самых разных областях партийной и государственной работы, мои воспоминания составили бы несколько томов. Вынести на своих плечах всю эту громаду дел помогали ему невероятная работоспособность и твердая вера, что трудности надо преодолеть, можно преодолеть и они будут преодолены. Если б он не думал так, наверняка рухнул бы под тяжестью того, что каждый день взваливал себе на плечи.
Спал он по четыре-пять часов в сутки. И то неспокойно. Его и ночью волновали дневные вопросы. Во сне он произносил целые фразы и просыпался вдруг от своего же голоса. «Что я сказал?» — спрашивал он спросонья, но, не дождавшись ответа, засыпал тут же. Когда я рассказывала ему утром, что он говорил ночью, — не верил мне.
Рабочий день начинался в семь часов утра. Стучались в дверь товарищи, жившие в «Хунгарии», и сразу без разрешения входили в комнату. Их ничуть не стесняло, что мы были еще в постели. Они должны были разрешить самые необходимые вопросы. Потом уходили.
Бела Кун вставал. Если было еще время, принимал ванну, а не было — быстро умывался, брился (последнее тоже происходило обычно в присутствии кого-нибудь, кто приходил по срочному делу). Наконец садился завтракать. В это время являлись обычно Бела Санто, потом Ене Варга, Дюла Лендель, Ене Ласло или кто-нибудь другой из товарищей, что жили в «Хунгарии». После кратких переговоров и мгновенно проглоченного завтрака Бела Кун торопливо уходил в Наркоминдел, где происходили разные заседания и приемы. Не проходило дня, чтобы не изъявлял желания повидаться с ним кто-нибудь из иностранных корреспондентов. Кое-кого он принимал вместе с Альпари. (Кроме венгерского. Бела Кун говорил на немецком и русском языках, Альпари же знал больше языков.) Нельзя было уйти и от приема иностранных послов, но при малейшей возможности он передавал их Дюле Альпари или Петеру Агоштону, чтобы самому заняться более важными, внутренними делами страны.
В его ежедневные занятия входили собрания, посещения заводов, а главное — казарм. «Не только мы воздействуем на солдат, — говаривал Бела Кун, — но и старые офицеры, которые пытаются их снова перетянуть на свою сторону… А нам пока не обойтись без этих офицеров… Время, время нужно, пока мы создадим свой командный состав из рабочих и крестьян… А до тех пор надо почаще бывать в казармах».
Он думал и говорил всегда о стольких вещах, что я даже мысленно едва поспевала за его словами.
Днем он иногда поспешно возвращался домой, вспомнив, что не зашел еще в Хечч — так называлась группа связи между партией, генштабом и командованием Красной армии. У Хечча были своя международная телефонная станция, свой телеграф, к Хеччу относились и иностранная разведка и Чепельская радиостанция.
В зависимости от того, какие он получал там сведения, возвращался Бела Кун то в добром, то в дурном расположении. Но так или иначе, все равно садился и писал статью в «Вереш уйшаг», но еще чаще в «Непсаву». (Статьи эти иногда подписывал своей фамилией, иногда же они шли вовсе без подписи.)
«Опять в «Непсаву», а не в «Вереш уйшаг», — роптали коммунисты. Они и вообще были недовольны, что им не всегда удается застать Бела Куна, когда необходимо с ним посоветоваться. Жаловались, что правые социал-демократы методически вытесняют их из всех руководящих органов партии, а у них недостает сил им противодействовать.
В Центральном Комитете объединенной партии единство и на самом деле было лишь формальным. В руководстве шли вечные споры и столкновения. Таково же было положение и в райкомах партии. Кроме того, функции партии настолько слились с функциями Революционного правительственного совета, что коммунисты подчас не могли уяснить себе, какова же их роль в руководстве страной. С другой стороны, они недостаточно были связаны с Правительственным советом.
Временами я рассказывала Бела Куну про жалобы и недоумения товарищей. Он отвечал каждый раз, что прекрасно их понимает и надеется, наступит время, когда многое будет по-другому, этого уже ждать недолго, но товарищи должны понять. что сохранение единства партии — важнейшая задача. Пока еще от этого зависит существование пролетарской диктатуры. Потом он замолкал и мрачнел.