Например, пришла актриса, жалуясь, что живет в двух смежных комнатах вместе с двенадцатилетней дочкой. «Как же мне принимать поклонников? Прошу выделить отдельную квартиру дочери».
Другая актриса просила передать Бела Куну, чтобы он распорядился вернуть ей драгоценности, ибо: «Дама при любом строе остается дамой, и не могу же я ходить с голыми пальцами и голой шеей».
У моего стола выстраивались люди и просили выдать им разрешение на перевод денег за границу, на пересылку вещей за границу; являлись с просьбой выпустить арестованного из тюрьмы, устроить на работу, оформить паспорт за границу и еще с великим множеством подобных просьб. Все это продолжалось до тех пор, пока однажды Райниц не спросил: «Что тут делает эта уйма людей?» (Его зычный голос заполнил весь зал.) Когда я ответила, он выгнал «клиентов» и дал указание швейцару пропускать ко мне только тех, кто приходит по вопросам, связанным с музыкой. А мне сказал, что если кто-нибудь проберется все-таки к моему столу, то «посылайте прямо ко мне, ужо я!..»
После этого массовые посещения прекратились.
Позднее я, правда, узнала, что многим из этих просителей удалось уладить свои сомнительные делишки с помощью старых и, увы, новых государственных служащих.
Я рассказала об этом Райницу.
Он тут же поднял крик. Потом гнев его улегся, и на этом вопрос был для него исчерпан.
К концу апреля и международное и внутреннее положение страны стало таким напряженным, что у Бела Куна все меньше оставалось времени для отдыха. Дома он уже почти не бывал.
Началось наступление войск румынских бояр против Советской Венгрии. На Венгрию двинулись и чешские контрреволюционные войска. Так распорядился Париж. Румынская королевская армия дошла до Тисы. Чешские отряды форсировали Шайо и угрожали Мишкольцу. В Солноке изо всех нор повылезали контрреволюционеры. Но вследствие равнодушия солдат еще не реорганизованной Венгерской Красной армии и из-за предательского поведения большинства офицерского корпуса Красная армия не смогла оказать сопротивления. Началось бегство солдат со всех фронтов. Повсюду царила сумятица.
Это были последние дни апреля.
Бела Кун направил мирные предложения американскому президенту Вильсону, чешскому, югославскому и румынскому правительствам. Он требовал немедленного прекращения военных действий, невмешательства во внутренние дела Венгрии и уважения к венгерским национальным меньшинствам, оказавшимся за демаркационной линией.
Тем временем венгерский рабочий класс готовился к празднику Первого мая. Быть может, внешние и внутренние беды подсказали ему, что он должен продемонстрировать свою мощь и преданность пролетарской власти.
Трудящиеся Будапешта и провинциальных городов повели такую подготовку к международному празднику пролетариата и выступили с такой всесокрушающей силой, что на первомайскую демонстрацию, на празднества и митинги явились даже люди из мелкобуржуазной среды, которых прежде никто никогда не видал.
Рабочие день и ночь трудились под руководством таких художников, как Бела Уиц, Берталан Пор, Роберт Берени и другие, — они украшали центральные улицы и площади. В день Первого мая почти весь город вышел на улицу. В демонстрации участвовало несколько сот тысяч человек, в том числе и иностранные товарищи: австрийцы, поляки, чехи и словаки, французы, румыны, итальянцы; пришли русские товарищи, сербы и хорваты… Это Первое мая было воистину интернациональным праздником.
Вечером я гуляла по набережной Дуная. В Цитадели начался фейерверк. Окна Королевского замка заблестели алыми огоньками. Дунай катил пурпурно-красные волны. То Вблизи, то вдали раздавались звуки пролетарского гимна «Интернационал».
С утра Бела Кун был на демонстрации, потом вернулся домой, работал, писал, вел разные переговоры. С фронта поступали грозные вести. Не менее грозные вести доносились и о кознях правых и центристских лидеров социал-демократии. Они хотели 2 мая — таков был их план — вынудить советское правительство подать в отставку.
Но план их не осуществился.
2 мая состоялось сперва заседание Революционного правительственного совета.
Выступил Бела Кун.
Как истинный ученик Ленина, он с немилосердной откровенностью раскрыл существующее положение.
Стенографистки, сами тоже изрядно взволнованные событиями, оставили нам только скудную запись его речи;
«Красная армия без боя сдала Солнок. Чехи вступили в Мишкольц. Военной силы у нас нет. Боеспособность войск равна нулю. Ставка находится в Геделле… Бем приостановил все военные действия… Послал предложение о перемирии трем вражеским странам…
Ночью состоялось чрезвычайное заседание Правительственного совета и было выдвинуто предложение, чтобы правительство подало в отставку и передало власть директории из двенадцати человек. Но было высказано и другое мнение, согласно которому необходимо созвать рабочие полки и сообщить им о роковой серьезности положения, предупредив и о том, что, если не поднимутся все рабочие, Будапешт будет сдан».
Начались прения.
Жигмонд Кунфи предложил советскому правительству подать в отставку. Вельтнер требовал передачи власти в руки директории, которая и должна осуществлять пролетарскую диктатуру. Самуэли спросил его: если Вельтнер стоит за диктатуру пролетариата, то почему же он требует отставки советского правительства? Бела Санто сказал, что передача власти — трусость и предательство рабочего класса. Ене Ландлер заявил, что они, левые социал-демократы, перешли на сторону пролетарской диктатуры по искреннему убеждению, осознав, что социализм иначе неосуществим. Советское правительство должно удержаться не только в интересах венгерских рабочих, но и всего мирового пролетариата.
Шли прения. Наконец, как и решили, созвали в семь часов вечера Рабочий совет. Там вновь обрисовали положение вещей и вновь попросили дать ответ: согласен ли венгерский пролетариат из последних сил защищать Будапешт и пролетарскую власть?
Правительственный совет назначил докладчиком Бела Куна.
Заседание закончилось около четырех часов, и было решено, что после заседания Центрального рабочего совета вновь соберется Революционный правительственный совет.
Бела Кун, заседавший всю ночь, потом с раннего утра на Революционном правительственном совете, вернулся домой смертельно усталый.
— Отдохну часок, — сказал он. — Мне удалось настоять, чтобы созвали Центральный рабочий совет. Я должен подготовиться к нему. Там решится судьба Советской Венгрии.
С виду он был спокойный, только бледный.
Поел немного. Лег и мгновение спустя уже крепко спал, будто вовсе и не сегодня вечером должна была решиться участь Венгерской советской республики.
Я решила, что разбужу его только после шести, но он проснулся ровно через час и сказал:
— Ничего! Все будет в порядке! — Потом начал одеваться. Спросил про Агнеш, про сестру, поинтересовался, как я чувствую себя, но ответа не выслушал. — Все будет в порядке! — промолвил он, успокаивая самого себя, и тут же скрылся за дверью.
На улице лил дождь. Сверкающий майский день сменился адской погодой. Бушевал ураган, рвал на клочья красные полотнища, летели черепицы с крыш, и прямо на прохожих валились возведенные у домов леса. Казалось, погода тоже предупреждает венгерскую пролетарскую революцию: «Беда!»
На заседании Центрального рабочего совета присутствовало около двухсот делегатов. Речи Бела Куна я не слыхала. Он и потом не рассказал мне, что там произошло. Дел было столько, что дома он уже почти не бывал, а потому ему было не до рассказов. Речь его я прочла в кратком изложении в «Вереш уйшаге». Об этом потрясающем заседании мне рассказали другие. Думаю, что за всю венгерскую революцию уважение и любовь к Бела Куну достигли высшей точки именно в этот день.
Писать по памяти о том, что рассказали мне товарищи, я считаю неверным, лучше приведу отрывки из речи Бела Куна по уцелевшей, хотя и неправленой, стенограмме. (Где было найти время на правку стенограмм?)
«Когда тобой овладевает — нет, не отчаянье, потому что отчаянья быть не может, — а горечь при виде того, чего вовсе не хотелось бы видеть, то частенько обращаешься, как к спасенью, к литературе. В последние дни, когда я окидывал мысленным взором Советскую Венгрию, мне вспомнилась статья Горького. Эту статью я читал в 1906 году, когда русский пролетариат впервые вступил в революционный бой с царизмом и когда французский империализм — он был еще юным — помогал царизму оружием и деньгами. В этой статье Горький рассказывает, что он отправился в Париж в поисках духа революции, надеясь найти прежний революционный Париж, который поможет революции российского пролетариата. Он искал революцию в старинном фригийском колпаке, искал ее, искал, и, наконец, его повели в какой-то отель… Там он нашел куртизанку, почти уличную девку… Он попросил ее не продаваться царю, а помочь революции. И эта девка, эта обратившаяся в куртизанку революция, все-таки отдалась царю. Горький заканчивает так: «Прими и мой плевок крови и желчи в глаза твои».