За пять минут до полуночи была разослана телеграмма:
«Революционный правительственный совет приказывает всем фронтам развить самое энергичное сопротивление. Все рабочие Будапешта отправляются на фронт…»
После этого начался, хотя и чреватый грозными событиями, но самый прекрасный, самый трудный и самый величественный период революции.
Еще в апреле прибыл из Вены австрийский отряд в тысячу человек во главе с Лео Ротцигелем и пошел на защиту Дебрецена.
«Войска бояр-империалистов приближаются, — писал Ротцигель народному комиссару по военным делам, рабочему-металлисту Реже Фидлеру. — Завтра мы пойдем в огонь. Ради освобождения пролетариата я с радостью и не только с радостью, но и с гордостью пойду на смерть. Для меня будет счастьем пролить кровь за Советскую Венгрию, которую считаю родиной мирового пролетариата… Я завидую пролетариям Венгрии потому, что они нашли себе настоящих вождей-коммунистов… Пришлите несколько пулеметов и сигареты…»
Рабочий нарком Фидлер наверняка послал и пулеметы и сигареты, но Ротцигелю уже не довелось их получить. Через день после отправки этого письма он пал в бою, защищая Дебрецен, защищая пролетарскую революцию.
2 мая, когда Центральный рабочий совет мобилизовал рабочих пештских заводов и провозгласил, что половина членов совета тоже пойдет на фронт, в ту же ночь венгерские аристократы и белые офицеры напали на венское посольство Венгерской советской республики, ограбили его и, кроме нескольких сотен тысяч английских фунтов и французских франков, унесли еще сто сорок миллионов венгерских крон (около десяти миллионов долларов). Посла и нескольких сотрудников посольства контрреволюционеры похитили и заключили в какой-то монастырь. Все это было проделано с молчаливого согласия «нейтрального» социал-демократического правительства Австрии.
Венская социал-демократическая полиция занялась «сыском», и тогда пришлось выпустить из монастыря заключенных туда венгерских подданных. Но преступников, конечно, не обнаружили, унесенные деньги не нашлись больше никогда.
Ограбление посольства шло в полном согласии с планом правых социал-демократических лидеров (связанных в Будапеште с иностранными дипломатами, например с англичанином Фрименом) свергнуть в первую половину мая Венгерскую советскую республику. Осуществить его помешало неожиданное для них отважное выступление рабочего класса.
О согласованности действий внутри страны и за рубежом свидетельствует и поведение Вильмоша Бема — 5 мая он отказался от поста главнокомандующего Красной армии, но после того, как упомянутый план был сорван, Бем отложил свое намерение подать в отставку до лучших времен.
В эти же дни и румынское правительство передало свои «условия перемирия». Запросило оно вовсе «немного»: всего лишь железнодорожный парк всей венгерской территории восточнее Тисы (около семидесяти двух тысяч пассажирских, товарных вагонов и паровозов).
В эти же дни под Киевом началась концентрация венгерских интернациональных полков Российской Красной Армии. Они готовились вместе с Украинской Красной Армией прийти на помощь Советской Венгрии.
И в эти же дни одно из рабочих предместий Будапешта (Эржебетварош), словно в ответ на происки внутренней и зарубежной контрреволюции, решило взять себе имя Ленина. Эржебетварош стал Ленинварошем, иначе говоря — Ленинград дом. Думаю, что это был первый в мире Ленинград.
В эти дни Янош Перени обратился от имени старейших рабочих пештских заводов в Народный комиссариат по военным делам с просьбой разрешить и рабочим старше пятидесяти лет пойти на фронт защищать пролетарскую революцию. «Такой старый боец даст десять очков вперед любому молодому, — писал Янош Перени. — Я был кавалеристом, а теперь попросился в артиллерию; и что же, сказали: стар, не годен. Домой прогнали. Будто по морде дали…»
Но не только стариков старались гнать домой. Врачи призывных комиссий, которые в мировую войну признавали годными для защиты габсбургской монархии даже слабых, отощавших семнадцатилетних юнцов, теперь преподносили приговор «Не годен» восьмидесяти процентам добровольцев, которые являлись на защиту Советской Венгрии.
Рабочие заводов и рудников шли на фронт вместе с лучшими сыновьями крестьянства. И вместе с ними шли в Венгерскую Красную армию русские, польские, словацкие, австрийские, итальянские, румынские, югославские, болгарские интернационалисты. Они действовали по примеру интернационалистов, сражавшихся в гражданскую войну вместе с Российской Красной Армией. Одним из самых героических подразделений Венгерской Красной армии была 80-я интернациональная бригада. Немало бойцов этой бригады сложили головы на тисском фронте, во время северного похода. Они первые пошли в атаку и при освобождении Лошонца (Лученеца). Я и по сей день помню имена многих товарищей интернационалистов: русских — Владимира Юстуса, Владимира Урасова, Рафаила Меллера; поляков — Иозефа Красного, Францишека Гарлинского, Иозефа Лапинского; австрийца Эгона Эрвина Киша, который стал впоследствии всемирно известным писателем. Около трехсот итальянцев сражалось в Венгерской Красной армии. Видела я заявление, присланное итальянцами, мне показал его Бела Кун, но в памяти у меня сохранилось только одно имя. а почему — об этом читателю нетрудно будет догадаться: итальянца звали Данте.
Я даже встречалась со многими интернационалистами, когда они поздно ночью приходили к Бела Куну.
Еще и двух месяцев не исполнилось советской республике, а уже на фронтах и в тылу все ожесточеннее становилась борьба между пролетарской революцией и контрреволюцией.
…Это было почти полвека назад.
Припоминая, какими мы были, какой была я сама, и видя себя сейчас, мне иногда приходит в голову, да неужто же и венгерская пролетарская революция, Венгерская советская республика состарилась так же, как и я? Неужто и ей приходится так же осторожно ступать по земле, как и мне?
Но это только мгновенное чувство.
Революции с годами молодеют и хорошеют, а «замечания» иных враждебно пристрастных современников с течением времени все более съеживаются рядом с Великим Событием. Ведь Венгерская советская республика, как и восстание 1514 года и революция 1848 года, была не только страницей венгерской истории. Венгерская пролетарская революция 1919 года оказала свое влияние от Праги до Бухареста, от Варшавы до Белграда, от Москвы до Берлина, от Лондона до Пекина, от Мюнхена до Вены, от Парижа до Вашингтона и стала, таким образом, страницей мировой истории, страницей мировой революции, которую народы будут вновь и вновь славить, объяснять, ибо она всегда будет служить и примером и уроком.
С каждым годом все более живые встают перед нами венгерские пролетарские революционеры, которые во главе с Бела Куном, вместе с ним шли «штурмовать небеса».
Что же делал Бела Кун в эти самые напряженные месяцы венгерской пролетарской революции?
Откровенно говоря, личных воспоминаний у меня сохранилось очень мало, я почти не видела его. Даже не знала иногда, где он и что он делает. Вечером, часов в десять-одиннадцать, когда я ложилась спать, Бела Куна чаще всего не было дома. (Не могу же я называть «домом» третью комнату нашей квартиры в «Хунгарии», куда, после того как Бела Кун возвращался, непрерывно приходили люди и вели с ним разные переговоры.) Утром я просыпалась обычно после семи. А Бела Кун был тогда уже снова в третьей комнате, а если даже дома, то подходил ко мне, говорил два-три слова на прощанье и уходил. Уходил в третью комнату, в Хечч, затем уезжал из «Хунгарии» в Наркоминдел, в ЦК партии, в Ставку, на фронт, в какой-нибудь город или на завод… И снова завершалось все третьей комнатой и Хеччем.
Я понимала все это, но не радовалась, что у него совсем не остается времени ни для меня, ни для дочки.
Оборона Советской Венгрии все больше и больше усложнялась. Правые социал-демократы и центристы все усерднее трудились над тем, чтобы изнутри ослабить, разложить пролетарскую власть, подготовить ее падение. Они устраивали тайные собрания, ездили в Вену, договаривались с австрийскими социал-демократическими вождями, с дипломатами Антанты, с помощью разведчиков вражеских стран передавали свои предложения в Прагу, в Бухарест, в Париж. Эти предложения попадали и к разным венгерским контрреволюционным правительствам (их существовало несколько), из которых самым действенным было «сегедское правительство», поддерживаемое французской южной армией. (Будем справедливы: вовсе не спившийся Янош Ванцак протянул первым «мозолистую руку» Миклошу Хорти, а, по сути дела, Жигмонд Кунфи, Вильмош Бем, Эрне Гарами, Иожеф Хаубрих, Карой Пайер, Дюла Пайдл и их дружки. Но так как Хорти считал еще несвоевременным пожимать ту или иную «мозолистую руку», то владелец ее отвечал на это пренебрежение к себе бранью. Разница была лишь в том, что Янош Ванцак открыто, через «Непсаву», прямо после поражения венгерской революции предложил свою «мозолистую руку» в то время, как Бем и Гарами молчали, что они еще во время революции выступили с таким же предложением. Признались они в этом только позднее, в своих мемуарах, предъявив, таким образом, счет за еще не оплаченные услуги.)