Этих денег больше никто никогда не увидел. (Бем долго не являлся, потом вдруг написал письмо, в котором сообщал, что порученные деньги перевезти за границу ему не удалось, их отняли у него и он живет сейчас в величайшей нужде, где, я уже запамятовала.)
Мы поехали дальше и ждали: что-то будет на границе?
Наконец приехали. Таможенники обшарили весь вагон, искали золото, которое «семьи наркомов хотят вывезти из страны». Ничего не нашли. Разочарованные, рылись в чемоданах. Когда же обнаружили в чемодане жены Поганя несколько пар худых ботинок, удивленно переглянулись. Начальник таможни даже поинтересовался, зачем это везут. Позднее и я спросила Ирину Погань, и в самом деле, зачем она везет рваные башмаки. Она посмотрела на меня с удивлением и ответила: «Их можно будет починить. Кто знает, куда нас везут и будут ли у нас деньги на покупку новой обуви?»
Об этом курьезном случае я пишу только потому, что многие распространяли слухи, будто жены наркомов ходили в бархате и в шелках, а детей своих одевали только в заграничные вещи. Если б только буржуазия распространяла такие глупости, я не сочла бы нужным рассказывать об этом случае.
…Снова перерыли все купе. Очередь дошла до жены Варги. Кроме нескольких платьев и белья, у нее тоже ничего не нашли. Наконец дошли и до меня, видно, оставили, как говорится, на закуску. «Да, здесь уже будет чем поживиться! Здесь уж найдется что-нибудь сенсационное, — думали таможенники. — Может, королевскую корону и не повезла с собой, а впрочем, кто его знает» (во время Советской власти в иностранных газетах писали, что я каждый день примеряю перед зеркалом королевскую корону). Но что я хочу контрабандой провезти через границу несколько килограммов золота, в этом они уж не сомневались.
Увы, их надежды рухнули.
Таможенники с презрением покинули купе и дальше не захотели никого обыскивать. Ушли.
Позднее в наш вагон удалось пробраться еще нескольким иностранным журналистам. Они пришли прямо ко мне в купе, но так как в ответ на вопросы я сказала, что никому нет дела до моей личной жизни, и попросила их уйти, они еще раз оглядели меня и написали потом, что одета я очень просто и похожа на какую-то испанскую киноактрису.
На границе нам пришлось пройти тяжкое испытание, которое на всю жизнь врезалось в мою память. Разоружили «ленинских ребят» и, передав их пограничной страже, отправили обратно в Венгрию. Перед отправкой им разрешили попрощаться с нами.
— Товарищ Кун, — сказал мне один из них, — нас повесят. Передайте товарищу Бела Куну горячий коммунистический привет.
Мы все заплакали. Они тоже. Чувствовали, что больше не встретимся никогда. Та же судьба постигла и тех, что сопровождали поезд Бела Куна и его товарищей. Их тоже сняли с поезда и отправили обратно, а позднее почти всех повесили, предварительно предав страшнейшим пыткам и истязаниям. И, несмотря на это, многие из них кричали под виселицей: «Да здравствует Вторая Венгерская советская республика! Да здравствует Бела Кун!»
Поезд продолжал свой путь. Все молчали, были заняты своими грустными думами: что-то принесет завтрашний день? Встретимся ли еще когда-нибудь со своими? Куда нас везут? Мы чувствовали, что ничего хорошего нас не ожидает.
Приехали в Вену.
Поезд подходил к перрону. Мы искали глазами уполномоченных социал-демократической партии, которые должны были встречать нас. Но никого не увидели. Когда уже совсем подъехали, к величайшему своему удивлению, заметили группу жандармов. Они что-то кричали по-немецки, потом окружили слезавших с поезда женщин и детей и с помощью полицейских выстроили всех в шеренгу. «Vorwarts!» — раздалась команда. «Куда?»— пораженные, спросили мы. «Там увидите!» — услышали в ответ. Переглянулись. Все было непонятно. Испуганные дети молчали. Нас окружили со всех сторон. Надо было идти.
Привели нас на Элизабетен Променад, в самую большую венскую тюрьму. Стало быть, в Австрии «правом убежища» называется тюрьма, подумали мы. И ждали, что же дальше будет. Вскоре нас повезли дальше по месту назначения в Дрозендорф — концентрационный лагерь на австро-чешской границе. Мы еще не знали, что австрийский социал-демократический канцлер Карл Реннер издал 3 мая (в этот день ожидали впервые падение венгерской Советской власти) секретный указ, согласно которому: «Если члены советского правительства переступят границу, их следует немедленно призвать к тому, чтобы они в интересах собственной безопасности отправились в Дрозендорфский концлагерь в сопровождении работников органов общественной безопасности… (Проще говоря, чтоб их арестовали и чтобы полицейские отвезли их в концлагерь. — И. К.)
…Наркомов не строго коммунистического направления можно вместо Дрозендорфского лагеря поместить в гостинице. Особенно строго надо следить за тем, когда переступят границу Кун, Самуэли и Ваго, этих троих надо изолировать от всех остальных и устроить в каком-нибудь третьем месте».
Видно, три месяца спустя уже и жены и дети стали опасными для «товарища» — канцлера Реннера. Потому-то и попали мы в Дрозендорфский концлагерь.
В этом лагере во время войны жили солдаты. После них, вероятно, никто не производил уборки, потому и был он в таком ужасном состоянии. Мы и понятия не имели, что такое бывает на свете. Грязный, неприбранный баран, перепачканное постельное белье, грубошерстные, вонючие одеяла. Как выяснилось позднее, они и заразили всех нас чесоткой, от которой потом мы долго не могли избавиться.
Слабонервные женщины расплакались. Дети, увидев, что плачут матери, тоже пустились в рев. Потом все понемногу успокоились, приутихли, накормили детей остатками еды, уложили спать, затем потребовали, чтоб пришел кто-нибудь, кому мы. можем рассказать о своих обидах. Пришел Verwaiter, и мы все дружно накинулись на него. Заявили: с нами творят полное безобразие, мы требуем отправить нас обратно в Венгрию, «что бы там ни случилось с нами!». Теперь уже все равно! Нам обещали право убежища, а не тюрьму. Нас обманули!
Verwaiter был во всем этом, конечно, не виноват, но он был первый, с нем мы могли поговорить, на кого могли обрушить свое отчаянье. Он пытался нас успокоить, просил не говорить по-венгерски, так как все равно он не понимает ни звука, предложил, чтобы с ним разговаривал тот, кто знает немецкий язык. И ушел «испросить дальнейшие указания».
Тем временем женщины, потрясенные всем случившимся и утомленные с дороги, поругались из-за кроватей, которые были все одинаково скверные и грязные, но надо же было на что-то излить всю накопившуюся горечь. Наконец успокоились, уснули.
Скоро и Verwaiter вернулся с вестью, что, быть может, завтра, а нет, так через два-три дня нас переведут в лучшее помещение. Он-де получил на это указание. Кроме того, просил принять к сведению, что мы интернированы, и понять, что это в интересах нашей безопасности, ибо если б мы знали, что творится в Венгрии, то были бы благодарны австрийскому правительству, которое взяло нас под свою защиту.
На второй или на третий день нас и в самом деле перевели в другой барак. Раньше в нем помещалась лагерная больница. Против прежнего он показался нам попросту раем. Там были и умывальники и даже ватерклозет. Помещение состояло из большого зала и нескольких комнат поменьше.
Сразу же разгорелся спор, кому где жить, кому отдать маленькие комнаты. Нашлись и такие, что требовали себе отдельную комнату, потому что они попали сюда не как жены, а как самостоятельные политические деятели, и достойны отдельной комнаты. Кроме того, они собираются заниматься здесь умственным трудом и не могут жить в общем помещении. Жены Поганя, Варги, Санто, Ленделя и я не предъявляли никаких особых требований, так что всем претендентам досталось по отдельной комнате. «Работники умственного труда», удовлетворенные, заняли свои «кабинеты»: поставили в них кровать, стул и сундук, который назвали письменным столом. Остальные разместились в зале, где каждому отвели по койке, а между койками поставили даже тумбочки, куда можно было положить вещи.