Verwaiter был доволен. Прочел правила внутреннего распорядка и попросил нас выбрать кого-нибудь, кто хорошо знает немецкий язык и с кем он будет вести обо всем переговоры. Со своей стороны он предлагает Frau Gal (мою сестру), как серьезную и тихую женщину.
Этим выбором многие остались недовольны, однако ж примирились.
Началась лагерная жизнь.
Каждое утро мы просыпались от крика: «Эй, вставайте!» Потом раздавалось утреннее приветствие жены Варги: «Ох, и почему эта старуха Кун в девках не осталась?!» Хочешь не хочешь, а все смеялись в ответ.
В первые дни питание было сносным, позднее стало уже почти несъедобным. Женщины соблюдали чистоту и порядок. Обитательницы отдельных комнат вели замкнутый образ жизни. Они сочиняли планы организации политических кружков, кружков по изучению стенографии и языков. Жизнь в лагере с виду текла спокойно, и тем не менее нервы с каждым днем все больше и больше напрягались. Нам выписали христианско-социалистическую газету «Райхпост» — из нее мы узнали, что в Венгрии белый террор. Из других источников дошло до нас» что всех, кому не удалось бежать, даже людей, не занимавшихся политикой, даже тех, кто попросту служил где-нибудь, — словом, всех арестовывают, избивают, пытают, заключают в тюрьмы и в лагеря. Мы и понятия не имели, кому удалось перебраться через границу, кому не удалось, поэтому естественно, что неизвестность порождала и тревогу и беспокойство.
И в один прекрасный вечер все это нервное напряжение вылилось вот во что. Мы, как всегда, легли спать, заснули. И вдруг пробудились от душераздирающих воплей. Что случилось, никто понять не мог, но все кричали. Тем временем очнулись и дети и тоже пустились в рев. И вот уже все сидят на койках и орут. Вбежала стража и тоже начала кричать: «Um gottes willen, was ist los? Hört auf zu Brüllen!» Но никто не переставал, каждый старался перекричать другого, пока, наконец, эта массовая истерика не остановилась, словно машина, которую притормозили. После этого сонные глаза смотрели с недоумением друг на друга. Женщины спрашивали одна у другой, что случилось. А стража тем временем обыскала все углы и закоулки, думая, что кто-то ворвался к нам. Но никого не нашла. Когда же все затихло, мы, пораздумав, установили, что жена Ленделя повесила на окно свой белый халат, кто-то из женщин проснулся, увидел его, решил, что к нам вломились белые и хотят нас убить. Подняла крик. Все проснулись. И страх пополз от одной койки к другой. Кто был зачинщиком этой массовой истерики, так и не удалось установить, ибо каждая уверяла, что кричала не она, а ее соседка.
Прошел уже месяц или два с тех пор, как жены и дети руководителей Венгерской советской республики жили в лагере. Первые две-три недели прошли в полнейшей безвестности. Мы не знали, что принесет нам завтрашний день, а главное — волновались за мужей.
Теперь, после стольких событий, что пережило человечество за прошедшие сорок шесть лет (фашизм, мировая война), многое поблекло, сгладилось в памяти. Но в ту пору в нескольких десятках километров от венгерской границы эти страшные кровавые дела белого террора, о которых с такой радостью сообщала печать австрийских христианских социалистов, доставляли нам очень тяжелые переживания. Мы узнали, что белые офицеры пытаются похищать коммунистов, бежавших в Австрию. Насильно усаживают их в машины, перевозят через границу, потом казнят. Дошла весть и о том, что Бела Кун, Ене Ландлер и Эрне Пор живут неподалеку от нас у какого-то лесника, но под охраной. Позднее удалось узнать и о том, что на австро-чешской границе в старинном замке XIII века, где прежде помещались албанские офицеры, устроили концентрационный лагерь для коммунистов. Но кого Заточили в замок, мы не знали.
Еще до этих слухов мы потребовали, чтобы к нам прислали комиссию, которой мы сможем рассказать о своем положении. Verwaiter поначалу пытался затянуть это дело, но, так как мы настаивали, ему надоело, и он отправил наше заявление. Заявление помогло. Несколько времени спустя — я помню, это был прекрасный осенний день — мы сидели как раз во дворе и обсуждали события, как вдруг жена Варги крикнула мне:
— Эй, наденьте-ка свой праздничный капот и идите принимать комиссию!
Мы подумали, что Шари шутит, ибо все свое отчаянье она изливала в шутках, пересмешках и брани. Но на сей раз она не шутила.
Приехала комиссия из двух человек, чтобы обследовать наше положение. Один из них был Бенедикт Каутский, фамилию второго не запомнила. Спросили, какие у нас жалобы, пожелания, чего нам недостает и чем мы недовольны. Первой Ответила Шари Варга:
— Я жена профессора университета Ене Варги. Я хочу, чтобы меня выпустили на свободу вместе с мужем и сыном. Что касается остальных жалоб, так вот, извольте выслушать: питанье отвратительное, и ни у кого из нас нет зимней одежды. Нам сказали, что мы будем жить в Вене, на воле, что правительство позаботится для нас обо всем, потому и не привезли мы с собой ни теплого белья, ни зимней одежды. Если нас еще долго будут держать здесь, то мы вместе с детьми заболеем.
Затем последовали другие женщины. Все говорили примерно одно и то же.
Хотя члены комиссии вежливо выслушивали долгие жалобы женщин, однако ж не скрывали, что очень торопятся. Оба заявили, что доложат обо всем министру внутренних дел Эльдершу, он социал-демократ, поэтому они убеждены, что все будет в порядке. Что же касается того, что нас интернировали, так мы должны только радоваться, ибо сделано это исключительно в наших интересах. Как бы доброжелательно ни относилось правительство к политическим эмигрантам, однако у него нет возможности охранять каждого по отдельности. Только в концлагере могут нам пока обеспечить полную безопасность. Далее они рассказали о кровавом терроре в Венгрии, но обо всем коротко, ибо торопились. Мы спросили, что с нашими мужьями, когда мы будем вместе с ними. Нас успокоили, сказав, что скоро, и на этом посещение комиссии было закончено. Правда, посмотрели еще жилые помещения, попробовали клецки, которыми нас кормили ежедневно. Клецки им, очевидно, не понравились, так как оба они скривились. Потом установили, что воздух хороший, солнце светит, и укатили на своей машине.
Надо сказать честно, что большую часть обещаний они выполнили. Питание улучшилось на некоторое время; прибыла и посылка с теплым бельем, чтобы мы не замерзли, если нагрянет зима. Прислали пар пятнадцать дамских и несколько штук детских трико. Где уж они раскопали эти вещи, не знаю, наверно, ради нас лишили их обитателей тюрьмы Элизабетен Променад.
Первой потребовала себе теплые штаны одна из «политических деятельниц», очевидно, они были необходимы ей для умственного труда.
Постепенно мы примирились с Дрозендорфский концлагерем, особенно после того, как Каутский-младший пообещал, что скоро встретимся с мужьями. Все старались разнообразить свою жизнь, заняться чем-нибудь. Одни вышивали, другие вязали, регулярно читали газеты, кое-кто начал изучать стенографию. После так называемого обеда, если погода была хорошая, мы собирались небольшими группами во дворе, гуляли, разговаривали.
В Дрозендорфском лагере сидела в это время и русская «большевичка», как ее называл Verwaiter, жена известного меньшевика Аксельрода. Правда, для нее был установлен гораздо более строгий режим, ей не разрешалось ни с кем общаться. Позднее, когда мы попали уже в Карлштейн и она тоже вместе с нами, мы часто смотрели на высокое окно, откуда она выглядывала, и установили с нею связь. Аксельрод пыталась даже помочь нам, так как получала из Вены посылки.
Ребята были довольны лагерной жизнью, весь день бегали во дворе, играли и в общем понятия не имели о том, что творится кругом.