Согласно Пронаи эту акцию санкционировал и Миклош Хорти.
Массовое убийство не удалось. Заключенные узнали о готовящемся покушении и тут же сигнализировали о нем полиции. Такое разоблачение австрийскому социал-демократическому правительству было крайне неприятно. Поэтому тотчас сменили подкупленную стражу крепостной тюрьмы. Прислали тридцать новых жандармов. И Пронаи со своей шайкой вернулся в Венгрию с пустыми руками, хотя в комаромском лесу они уже заготовили камеру пыток для Бела Куна.
Несколько недель спустя Пал Пронаи и его сообщники — австрийское правительство не обезвредило их, хотя и была полная возможность заключить всю компанию в тюрьму, — убили в Венгрии редакторов социал-демократической газеты «Непсава» — Шомоди и Бачо.
В венском пансионате, куда меня поместили вместе с сестрой и дочкой, питание было невыносимо скверным, но хозяйка относилась к нам доброжелательно. Она знала, что мы беженцы из Венгрии, и, как нам казалось, не знала только, что у нее живет семья Бела Куна. Полиция выдала вид на жительство на мою девичью фамилию, заявив, что жить под фамилией Кун опасно, в любой момент можно ожидать нападения.
Позднее я выяснила, что начальник политической полиции советник Прессер вызвал к себе нашу хозяйку и сказал, кто у нее живет, но предупредил, чтобы она никому об этом не проговорилась. Он попросил ее внимательно следить за тем, кто к нам ходит, записывать и все сведения передавать ему.
Это доверительное сообщение Прессера было для хозяйки словно обухом по голове. Хотя мы, по ее словам, были очень приятные жильцы, однако она решила отказать нам, не желая иметь никакого отношения к политическим делам.
Вечером вернулись домой ее сыновья. Один из них — офицер — был настроен резко антикоммунистически, второй — профессию его не помню — сочувствовал социал-демократам. Сын-офицер сказал, чтобы она немедленно выгнала нас: не станут же они терпеть коммунистов в своем порядочном доме, узнай кто-нибудь об этом — и конец пансионату, больше у них никто не захочет поселиться. Второй сын вскочил и раздраженно ответил, что так порядочные люди не поступают, так не относятся к политическим беженцам.
В конце концов хозяйка решила не отказывать нам.
То, что советник Прессер хотел приобщить ее к полицейским делам, об этом я узнала от самой хозяйки перед отъездом в Италию.
Прощаясь с нами, она сказала: если мы опять приедем в Вену и нам нужна будет квартира, ее пансионат всегда к нашим услугам. «Это надежное пристанище!» Я поблагодарила ее. И хотя мы вернулись в Вену, но с ней никогда больше не встречались.
Коммунисты, заключенные в сумасшедший дом, были довольны своим положением. Комнаты отапливаются. Вена близко. Просто наладить связь с теми товарищами, кто живет в Вене на свободе, имея Asylrecht (право убежища).
Бела Куна австрийские власти устроили отдельно. Увезли его в городок Штокерау — в полутора часах езды от Вены — и там поместили в отдельный павильон больницы. Кроме шести жандармов и их начальника. Бела Куна сторожил еще и полицейский чиновник, который жил в комнате рядом с ним, подстерегая каждое его движение и докладывая обо всем вышестоящим. Как уверяли нас, эта вооруженная стража была выставлена исключительно ради его безопасности. Наверно, ради его же безопасности происходило и другое: когда я приезжала к нему, полицейский чиновник осторожно отдергивал занавесочку на стеклянной двери и наблюдал за нами. Все это он проделывал до тех пор, пока Бела Кун не заметил, наконец, и не призвал к порядку господина сыщика. Только тогда оставил он занавеску в покое, и я без всяких помех могла передавать Бела Куну газеты, журналы и все другое, порученное мне товарищами в Вене.
Впрочем, после некоторой проволочки Венский рабочий союз добился того, чтобы мне выдали постоянный пропуск к Бела Куну, «ибо Бела Куна незачем оберегать от жены».
Советник полиции Прессер передал мне пропуск с глубоким вздохом и выразил сожаление, что я причиняю столько горя своим родителям, очень порядочным господам (г-н Прессер, видно, собрал уже всю информацию о моей семье). Ведь мало того что я вышла замуж за такого крамольника и бунтовщика, но и до сих пор не ушла от него. Он, Прессер, охотно поможет, стоит мне только изъявить желание вернуться под родительский кров.
Господина старшего советника я не удостоила даже ответом. Молча взяла у него пропуск. Мне было уже отлично известно, что полицейские не бывают доброжелательны без умысла, без задней мысли.
Приехав в тот же день к Бела Куну, я рассказала ему, как «жалел» меня господин Прессер, какое «искреннее сочувствие» высказывал он мне. «Молодец, что не удостоили его ответом, — сказал Бела Кун. — Нечего разговаривать с таким мерзавцем!»
Хотя комната Бела Куна и не была на запоре, однако в саду ему дозволялось гулять только в сопровождении полицейского чиновника. Нельзя сказать, что это было приятное ощущение: выходишь чуточку погулять на воздух, а в трех шагах за тобой сыщик идет.
И, несмотря на этот неусыпный надзор, я ухитрялась увозить с собой письма и статьи Бела Куна. Ни у сыщика, ни у жандармов не было разрешения производить личный обыск.
Однажды, когда, как обычно, я приехала на свидание в Штокерау, мне вдруг бросилось в глаза, что полицейский чиновник стоит у самых ворот. Заметив меня, он быстрым шагом пошел навстречу и торжественно сообщил, что ночью у них были «гости». «Какие гости?» — взволнованно спросила я. «Венгерские белые офицеры хотели похитить Herr Bela Кun, но мы не допустили», — сказал он с гордостью. И подробно расписал мне, как ночью неподалеку от больницы остановилась машина с четырьмя офицерами, один офицер вылез из нее и подошел к часовому. Попытался сунуть ему взятку, чтоб он впустил машину во двор. Зачем это ему надо, он якобы не сказал. Часовой взял деньги, но тут же побежал к жандармам и доложил обо всем. Жандармы подняли стрельбу. Офицеры же, заметив, что их план сорван, пустились наутек.
Встревоженная, побежала я к Бела Куну. Он встретил меня улыбкой и обычной своей присказкой: «А вы никогда не бойтесь за меня», потом добавил: «Это сейчас весьма кстати!» И написал письмо Эльдершу. Ссылаясь на то, что оставаться ему в Штокерау небезопасно, он потребовал, чтобы его перевели в Штайнхоф к остальным коммунистам.
На этот раз просьба его была удовлетворена. И Бела Кун оказался уже в третьем «убежище» — в Штайнхофском сумасшедшем доме.
(Пронаи в упомянутом дневнике пишет о том, что австрийская полиция арестовала белых офицеров, приезжавших в Штокерау, но полицмейстер Шобер выпустил их «за отсутствием доказательств».)
Бела Кун был доволен. Психиатрическая лечебница была для него не в новинку. Он рассказывал мне, что, когда заболел в плену, его поместили в Томский сумасшедший дом (в других больницах не было места). «Я чувствовал себя там очень хорошо. Те сумасшедшие, у которых временами прояснялось в голове, по крайней мере открыто высказывали свое мнение о царизме и разных политических делах».
Обитатели Штайнхофского павильона ликовали: Бела Кун опять с ними, и теперь они вместе обсудят, что делать дальше. Настроение у всех было радужнее, чем в Карлштейне, еще и потому, что улучшилось военное положение Советской России. Красная Армия теснила белогвардейские войска. Можно было надеяться, что венгерские коммунисты установят постоянную связь с Россией, с Лениным, с Коминтерном, с венгерскими большевиками из бывших военнопленных…
Одним словом, планов было хоть отбавляй.
Обсуждался уже и вопрос о создании организации политических эмигрантов, эмигрантской печати, об установлении связей с различными эмигрантскими группами… Такие и еще разные другие вопросы вставали на повестку дня.
Душевнобольные очень скоро узнали о том, какие у них завелись соседи. Хотя венгерских коммунистов поместили в отдельный павильон, однако ж в дом умалишенных, а ведь туда принимали только действительно психических больных или в крайнем случае родственников богатых и влиятельных людей, если те были недовольны их поведением.