Это мы пообещали и сдержали свое слово, что не помешало, однако, полиции позднее написать в официальном сообщении, будто у нас был большевистский центр и постоянно устраивались собрания. (Десять месяцев спустя болоньская полиция на основании своего же сообщения арестовала всю венгерскую эмиграцию и выслала из Италии.)
Весть о том, что не придется ехать дальше, обрадовала нас, конечно. Но уже вовсе никакой радости не доставила статья, в которой сообщалось множество излишних подробностей, в том числе и история с чешскими паспортами, из-за которых у чехов впоследствии были крупные неприятности.
— Мне не нравится, что газеты занимаются нами. Я хочу жить скромно, без всякого шума, — сказала я Комьятам.
Они согласились со мной, но Комьят заметил, насмешливо улыбаясь:
— Вам не нравится, а «товарищу» Буко газетная реклама весьма кстати.
Невзирая на всю торжественность приема, мне с самого начала многое пришлось не по душе. Когда я проснулась в первое утро и увидела на стене табличку, на которой стояла цена номера, то пришла в ужас. Комнаты стоили раз в десять дороже, чем в нашем венском пансионате. И едва наш адвокат переступил порог, как я сказала ему, что такое дорогое жилье нам не подходит…
— Так ведь не вы платите за него, синьора Бела Кун, ответил он.
— Тогда тем более не подходит! — сказала я. Но, заметив, что мой ответ не убедил адвоката, добавила, что нам вообще было бы неприятно жить в такой шикарной гостинице, где живут, очевидно, только буржуа. «Товарищ» Скияси — так звали адвоката — не согласился со мной и тем не менее через два дня переселил нас в скромную гостиницу, «Отель ди Рома», где снял номер из одной комнаты.
Обедать мы ходили в столовую рабочего кооператива, которая помещалась недалеко от гостиницы. Туда же приходили обедать и другие эмигранты. Итальянское национальное блюдо — пасташутта — нам очень понравилось, пришлась по нраву и вся атмосфера, царившая в столовой. На каждом столе стояла бутылка красного вина, рабочие весело пили-ели, громко разговаривали, подходили к нашему столу, тепло приветствовали нас и спрашивали, почему не приехал и Бела Кун. В Италии демократия, говорили они, в руках у рабочих большая сила, и они могли бы защитить Бела Куна.
Слова их было очень приятно слушать, хоть я и понимала, что реального смысла в них мало.
Аладар Комьят в первый же день предупредил: человек, сидящий за столом против нас, приставленный к эмигрантам полицейский агент. Он, улыбаясь, здоровался и с Комьятом и с нами. Комьят сказал и о том, что не следует принимать всерьез все, что говорят некоторые итальянские товарищи, пусть даже слова у них идут от души. Увы, в горячке они частенько забывают об истинном положении вещей. По правде сказать, я внутренне осудила Комьята за эту его подозрительность, но после раскола итальянской партии поняла, что он был прав: первыми отвернулись от нас именно те, кто встретил нас наиболее восторженно.
Мы осмотрели город. Посетили несколько музеев. Были очень растроганы, заметив на стенах домов надписи «Evviva Lenin!» и встречаясь одновременно с надписями «Evviva Bela Kun!». Нам показали магазины. В них было всего полно. (Агнеш подарили розовое шелковое платье, которое она, правда, не носила никогда, но оно было дорого нам как память об Италии.) Улицы города кишели людьми, особенно простыми людьми, так как буржуазия в ту пору все больше отсиживалась в домах, в своих загородных виллах и в строгой тайне подготавливала приход фашизма.
Тогда мы всего этого не видели и не чувствовали, но зато десять месяцев спустя получили такой основательный урок, что пришлось и увидеть все и почувствовать.
За несколько дней по городу разнеслась весть, что в Болонью приехала семья Бела Куна. И куда бы мы ни приходили, нас повсюду встречали с любопытством и интересом. Рабочие, завидев нас, проявляли бурную радость и прежде всего спрашивали о Бела Куне: где он, как он себя чувствует и почему не Приехал вместе с нами?
Нас возили по деревням и везде устраивали восторженный прием: обступали и взрослые, и дети. Хотя мы ни звука не понимали из того, что они говорят, но блеск глаз доказывал, что мы дорогие гости итальянского народа.
Сразу же по приезде меня свели к профессору-акушеру. Он тотчас предложил поместить меня в свою частную клинику в окрестностях Болоньи. Но, заметив по моему лицу, что я не в восторге от этого предложения, ибо клиника помещается за городом и мне пришлось бы на время разлучиться с дочкой и сестрой, профессор сказал, что в Болонье есть отлично оборудованный «Приют для покинутых женщин», он директор этого приюта, и, если мне это больше подходит, я могу лечь туда. Он отведет мне отдельную комнату, и большую часть суток я могу быть вместе с семьей. Сам он тоже почти весь день проводит в приюте. И шутливо добавил: «Вы ведь тоже покинутая женщина».
Мы договорились, что через несколько дней я лягу к нему в родильный дом. Так оно и случилось. И все во главе с профессором очень мило и внимательно относились ко мне. Бедняга профессор пострадал за это. Когда фашисты пришли к власти, его арестовали и обвинили в том, будто он, один из известнейших акушеров Италии, проявлял к жене Бела Куна больше внимания, чем это положено, а значит, сочувствует коммунистам. Бидоне — так звали профессора — в самом деле сделал все для того, чтобы я чувствовала себя как дома, но так относился он не только ко мне, а и ко всем женщинам, что лежали у него в приюте. Профессор Бидоне отнюдь не был коммунистом, он был попросту гуманный врач и пострадал за это.
Как я слышала потом, этого уже немолодого профессора фашисты подержали какое-то время в тюрьме, затем выпустили, и он уехал в Америку.
Целый месяц провела я в «Приюте для покинутых женщин». Лежала в отдельной комнатке, прежде монашеской келье (приют помещался в бывшем монастыре). Днем ко мне приходили сестра с дочкой. Вечерами сидел со мной доктор Шандор Доктор — тоже эмигрант и социалист.
Как-то однажды вечером он ушел от меня раньше обычного. Его вызвали в деревню на консилиум. (Шандор Доктор раньше нас приехал в Италию, все его уже знали и относились к нему с уважением, так как он навещал бедняков и никому никогда не отказывал во врачебной помощи.)
В тот вечер, прежде чем уйти, он сказал:
— Не смейте рожать без меня.
И, несмотря на его строгий приказ, часов в одиннадцать я почувствовала себя плохо. Когда доктор Шандор Доктор вернулся утром и направился прямо ко мне, его приветствовал уже крохотный черноглазый смуглый мальчонка.
Доктор Шандор Доктор бросил укоризненный взгляд. Но, узнав, что при мне было два врача, а под утро явился даже профессор, успокоился и пошел домой отдохнуть.
В городе мигом разнеслась весть о том, что «синьора Бела Кун» родила мальчика. Рабочие устроили демонстрацию перед родильным домом. Пришли со знаменами, приветствовали Бела Куна, новорожденного, кричали: «Эввива Бела Кун!» и «Эввива Кунино!» Ко мне прислали делегацию с цветами. Профессор разрешил принять ее, но вместе с тем запретил кого-либо еще впускать ко мне, так как у меня поднялась температура.
О рождении мальчика телеграфно известили Бела Куна, который все еще был в Штайнхофской тюрьме. Несколько часов спустя пришла ответная телеграмма: Бела Кун просил назвать сына Миклошем (Николаем). Желание его было выполнено, но по итальянскому обычаю одного имени недостаточно — поэтому в память Тибора Самуэли в метрику было записано: Николо Тибор.
На следующий день после родов профессор Бидоне принес газету. В ней было подробно описано, что Бела Кун поехал в Россию, но по дороге его сняли с поезда, и теперь неизвестно, где он.
К счастью, эта неизвестность продолжалась недолго, ибо уже вечерние газеты сообщили, что Бела Кун нашелся и продолжает свою поездку.
Подробно об этом путешествии мы узнали только тогда, когда и сами приехали в Россию.
Бела Кун с несколькими товарищами ехал по Германии, и, когда в Штеттине сошел с поезда (хотя поездка его держалась в тайне, однако немецкие власти узнали о ней), его окружила группа белоэмигрантов, устроила скандал и хотела избить.