На другой день я отправилась к адвокату-социалисту (Скияси уже давно и след простыл), рассказала ему обо всем и попросила как можно скорее достать нам разрешение на выезд. Адвокат охотно согласился, ибо наше пребывание в Италии уже и социалистам стало в тягость.
Я написала в Вену письмо Ландлеру и попросила его прислать для нас разрешение на въезд, так как в Италии мы дольше оставаться не можем. Ответное письмо получила очень скоро, по визы в нем не было, только вид на жительство в Вене.
Тем временем полиция решила, видно, что теперь самое время прибегнуть к своему излюбленному методу — к провокации.
В том доме, где мы жили, поселились студенты-маззинисты. Я их никогда и в глаза не видела, и тем не менее они явились вдруг ко мне и попросили разрешения спрятать у нас на чердаке оружие, ибо они точно знают, что полиция готовится произвести у них обыск. Я уже чуть было не согласилась. Но тут вышел в коридор Аладар Комьят — он был как раз у нас — и спросил, что им нужно. Студенты повторили свою просьбу. Комьят обругал их как следует и выгнал. А меня предупредил, чтобы я не смела разговаривать с ними, так как среди этих студентов наверняка есть провокаторы.
Счастье, что Комьят был у нас, иначе мы могли бы попасть в большую беду.
На второй или третий день к нам явились с обыском. Переворошив даже колыбельку восьмимесячного Коли, поднялись на чердак и там тоже все перерыли.
При обыске присутствовала и пятилетняя Агнеш. Она смотрела, смотрела, как роются в наших вещах, потом вдруг подошла к начальнику полиции, встала перед ним и, вынув из кармана халатика зажигалку, насмешливо протянула ему. «Это тоже бомба», — сказала она и предложила обыскать свои карманы: мол, и там есть оружие. Насмешка пятилетней девочки, конечно, поразила полицейского чиновника. Но, злобно бросив: «Папина дочка», он тотчас заговорил о другом.
На следующее утро к нам пришел привратник и сказал, что дом окружен полицейскими и филерами. Я попросила его немедленно пойти к Комьятам и предупредить их, чтобы не приходили к нам. Но привратник ответил, что филеры все равно пойдут за ним по пятам и Комьятам от этого будет только хуже.
Вскоре я убедилась, что он был прав. Когда я пошла в молочную, двое тут же увязались за мной и подошли даже к самому прилавку. Я вернулась домой и ждала: что-то дальше будет?
После обеда ко мне, как и всегда, пришли в гости несколько венгерских товарищей. Мы не успели еще и словом перемолвиться, как раздался звонок в дверь, и вошли два жандарма и сыщик. Подскочив к одному из товарищей, спросили, как его фамилия, и предложили следовать за ними. Вскоре вернулись обратно, спросили фамилию второго товарища и тоже увели с собой. Так это повторилось несколько раз. Когда полицейские явились еще раз под вечер, у меня уже не было никого. Я спросила: не за мной ли они пришли? Они ответили: в Италии женщин не арестовывают. Потом заглянули во все углы, чтобы узнать, нет ли еще кого у нас.
На другой день я отправилась к адвокату, рассказала, что случилось, и попросила его поторопить власти, чтобы скорее выдали нам паспорта. Адвокат пообещал.
И вскоре мы действительно получили ответ: из полиции пришла повестка на мое имя и на имя сестры.
Мы не знали, что нас ждет. Жена Альвизи пообещала на всякий случай, что возьмет на себя заботу о детях, и, плача, проводила нас до дверей.
В полицию пошел с нами сын одного депутата-коммуниста. Но его не впустили, велели ждать на улице. А нас повели длинными коридорами и, наконец, впустили в какую-то комнату. Предложили сесть. Вдруг туда вскочили несколько фотографов и сняли нас со всех сторон. «Недоброе предзнаменование!» — подумала я, но ничего не сказала. Мы долго ждали. Но вот вошли четверо мужчин, и один из них торжественно прочел решение о нашей высылке из Италии. В двадцать четыре часа обязали нас покинуть территорию страны.
Так ответили на мою просьбу выдать нам разрешение на выезд.
Я задумалась: паспортов у нас нет, а куда без них денешься? И, не видя другого выхода, попросила полицейских чиновников дать нам хотя бы три дня на подготовку к отъезду, ведь у нас трое детей. Чиновники согласились, но сказали:
— Поимейте в виду, что через двадцать четыре часа вас повсюду будут сопровождать, ибо вы уже не будете считаться свободной гражданкой.
— Что ж, пускай сопровождают!
И мы с сестрой пошли домой. Все ликовали от радости, увидев нас. Но узнав, что мы высланы и через трое суток должны покинуть Италию, опечалились. Жена Альвизи предложила оставить у них маленького Колю хотя бы на время, пока мы не найдем себе пристанища. Предложение ее растрогало, но принять его я, разумеется, не могла, хотя и стояла растерянная, понятия не имея о том, с чего и как начать приготовления к отъезду.
На другой день пришел Аладар Комьят — его еще не выслали, хотя и он уже ждал, что вот-вот разделит участь своих товарищей-эмигрантов. Я очень обрадовалась ему, зная, что он и на этот раз поможет добрым советом.
Комьяту я поведала обо всем, что с нами произошло, а он, в свою очередь, рассказал, что товарищей, которых арестовали у нас, связанными повезли к поезду и перебросили через границу. Сообщили также, что арестовали Михая Карой вместе с женой и детьми, их тоже связанными повезли на границу. Комьят заметил, что он ждет того же самого, ибо так поступают с венгерскими эмигрантами во всех городах Италии. Посоветовал пойти к Марабини, он еще депутат парламента, и попросить его дать нам сопровождающего до границы, чтобы мы не оказались целиком во власти полицейского произвола.
И мы вместе с Комьятом поехали в Имолу, где жили Марабини. Хотя еще не прошло двадцати четырех часов, однако шпик сопровождал нас всю дорогу, но мы не обращали на него внимания.
Поговорить с Марабини не удалось, его не было дома, а семья, увидев нас, так перепугалась, что мы, передав нашу просьбу, тотчас ушли.
На другой день к нам явился коммунист — товарищ Бетти. Сказал, что партия поручила ему проводить нас до границы. Бетти был очень честный коммунист, но мы-то ведь просили Марабини, чтоб нас сопровождал депутат парламента, который пользуется неприкосновенностью. Я поделилась с Бетти своими опасениями. Бетти успокоил меня, сказав, что обо всем уже позаботились заранее и ничего дурного случиться не может.
Мы тепло попрощались с Комьятом. Я не скрывала своей грусти… Кто знает, встретимся ли еще когда-нибудь? А мы ведь очень привязались к нему. За все время нашей жизни в Италии он, как настоящий хороший товарищ, помогал нам умными дружескими советами, которые в этой одинокой жизни на чужбине были очень нужны.
За оставшиеся три дня надо было многое сделать. Шутка сказать, собрать в дорогу семью в пять человек, из которых трое — дети.
На прощанье со знакомыми времени не потребовалось. Я ни к кому не пошла, помня, как напуганы все товарищи. Ведь даже тогда, когда арестовывали кого-нибудь и я, считая это своим долгом, шла навестить семью, меня в квартиру не впускали и просили больше никогда не приходить.
Не пришлось проститься и с Мингетти, который еще до недавнего времени занимался нашими делами и каждый день навещал нас. Мингетти был тоже арестован. Но, как я слышала позднее, сидел он недолго. С него взяли слово, что он не будет больше заниматься политикой, и слово свое он сдержал.
Словом, сколь шумной и веселой была встреча десять месяцев назад, столь же тихим и грустным было прощанье.
На четвертый день, рано утром, перед домом остановилась машина. В квартиру вошли два полицейских чиновника, которые должны были проводить нас на вокзал. Я попросила у них наши паспорта. Они ответили, что отдадут их в машине.
Мы попрощались с Альвизи. Все они плакали и еще раз предложили оставить у них Николино: «Ведь вы не знаете даже, куда вас повезут». Но я не согласилась.
Возле машины стоял уже и товарищ Бетти. Мы тронулись в путь.
На вокзале я снова попросила паспорта. Полицейские чиновники ответили, что отдадут их, когда тронется поезд. Мы купили билеты, сели в вагон. Опять в последний раз попросила я паспорта. И услышала в ответ, что получу их на границе, так как они тоже поедут с нами.